День (повесть)

Ардальон лежит на железной койке под сиротским одеялом, как мёртвый. Его злой заострившийся нос направлен прямо в потолок, и кожа обтягивает резкие скулы тонко, точно яблочная кожура. Он спит, по-покойницки сложив руки на груди, серовато-бледный, застывший, и над ним плавают клочья предрассветной зимней темноты.
В ардальоновой комнате очень высокие потолки так, что она пред¬ставляет собой почти правильный куб и в этой правильности форм, как во всем завершенном, сквозит безысходность. Интерьер жилища тоже не вселяет наивных надежд. У изголовья кровати темнеет пустая казарменная тумбочка без дверцы, на которой лежит, уткнув¬шись лицом в старую газету, сломанный будильник и стоит мутный стакан. Возле противоположной стены вырисовывается остов второй койки, точно такой же, но незастеленной, с голой панцирной сеткой. Между этим спартанским ложем и окном - большой жёлтый гар¬дероб с неясно светлеющим в темноте зеркалом. Зеркало двоит комнату и создаёт ложную перспективу. В гардеробе пусто и пыль¬но, только висят косо две вешалки. На подоконнике стоит горшок из-под цветка, давно умершего и выброшенного, и рядом консервная банка с пожелтевшими древними окурками. За окном темно. В батарее тихо журчит вода.
По ночам под обоями шуршат тараканы. Потолок так высоко, что в темноте его даже не видно. Дело в том, что квар¬тира расположена на втором этаже старого пятиэтажного дома красного кирпича с псевдоготическими башенками на крыше и комнаты в нём высоки, а коридоры удручающе длины. В квартире три комнаты, одна из которых заколочена, так как хо¬зяин в отъезде на Севере, во второй живёт одинокий пенсионер с птичьими глазками и маленькой головой. Встаёт он рано и обычно будит Ардальона своим шумом. Тёмный коридор ведёт мимо ванны и бессонной уборной на кухню, тоже тёмную и сырую, с четырёх-конфорочной плитой и двумя столами. Ардальон пользуется столом уехавшего соседа, впрочем, не часто. Окна кухни и ардальоновой комнаты выходят во двор, тесный и грязный, а окна соседей - на переулок. Темнота заполняет двор до краёв, только над чёрным входом продуктового магазина светит слабая лампочка. Прямо напротив окон глухая задняя стена какого-то учреждения с зарешеченные для сохранности окнами, из которого с девяти утра начинает доно¬ситься стук пишущих машинок. Внизу, справа от двери парадного весьма аккуратная помойка, слева, где кончается мрачноватое здание с решётками и двор становится пошире, небольшой палисадник с парой туберкулёзных деревьев и скамейкой. Рядом – старый "Запорожец" без фар, с облезшей местами краской грязно осевший на спу¬щенных шинах. Зимой он закрыт брезентовым выцветшим чехлом.
Короче говоря, вид из окна живописным можно назвать только с большой натяжкой. Впрочем, дворик типичен и в переулках центра вряд ли можно найти лучший. Центр вообще застроен давным-давно и на века, только в нескольких дворах на месте совсем уж трущоб¬ного вида дощатых двухэтажек построены новые девятиэтажные башни. Город эклектичен, разбросан и бестол¬ков, как и большинство русских городов. Центр, громоздящий вокруг широкой торжественной, а-ля Невский проспект, главной улицы свои закоулки, подворотни, улочки, обрывается сразу, без подготовки и переходит в однообразные кварталы "хрущевских" коробочек, перемежающихся с более ранними вкраплениями жёлтых двух-трехэтажных домов с намёками на архитектурные излишества, которые строили ещё пленные немцы. Город постепенно опускается к реке, и чем ниже, тем чаще попадаются деревянные домишки, чёрные и подслеповатые, окружённые куцыми садиками и приречный район уже совершенная деревня. Зато с другого края, за станцией и кладбищем, сплошь новостройки, и в глазах рябит от типовых ба¬шен и мощных двенадцатиэтажек. Эта новая часть старого города тянется в поля и пустыри и там незаметно сходит на нет, но не окончательно, потому что полей и пустырей у нас хватает, а жилищный вопрос требует своего разрешения. Вообще город не так уж велик, хотя центр претендует на сходство со столичным, правда в меньших масштабах, а пригород рассеян на довольно большой тер¬ритории. Сразу за городом начинаются владения самых различных колхозов: поля, поля, поля. Пейзаж типично среднерусский, уми¬лительный: припорошенные неглубоким снегом поля, серые деревни, церковки, чёрные пятна леса и большое, подёрнутое рябью птиц, белое небо.
У стены на железной койке лежит Ардальон. Темнота постепенно наливается фиолетом. Ардальон - алкоголик.
В батарее тихо журчит вода.
Ардальон булькнул горлом, всхрапнул, по-заячьи задергав гу¬бой, и открыл пустые глаза. Вроде позвал кто-то. Он приподнялся, будто аккорд взял: зазвенела, запела под ним кровать, - поискал взглядом по комнате - никого, только шумит кровь в ушах. Ардальсн посидел немного, поджидая пока уляжется в голове взболтанная сон¬ная муть. Тяжко ныл затылок. Во рту было погано и хотелось пить, но шевелиться было невмоготу. Ардальон представил, что нуж¬но вставать, натягивать одежду, идти куда-то и застонал зло, аж слёзы выступили, потом сморщился и забормотал, забормотал все матерные слова, какие знал и каких не знал, на холу выдавая гро¬моздкие, но выразительные новообразования. Чуть полегчало. Он передохнул, чувствуя, что трясет всё сильнее, все кишки и нервы ходуном ходят. Приподнял ладонь - она была, как мясистая трепыха¬ющаяся бабочка. Ругнулся, сопя выпростал из-под одеяла тонкие, покрытые длинной редкой шерстью ноги, и спустил их вниз. Пить хо¬телось донельзя, и глотка была сухой, как скомканная бумага. Ардальон качнулся вперёд и под аккомпанемент койки встал. Ноги были, точно ватные, всё норовили сложиться сами по себе и опустить слабое тело на пол. Ардальон, согнувшись, чтоб не так трясло, при¬жав руки к туловищу, пошаркал к двери. На нём висела нестираная майка и топорщились чёрные семейные трусы. Хрипло дыша, он добрёл до цели и остановился передохнуть, опершись на ручку. В эту се¬кунду за стенкой взбрыкнуло радостной музыкой радио, будто по голове шарахнули. Это встал сосед. "Ах, ты ж... , – плача, задохнул¬ся Ардальон. Он представил, как пенсионер бодро натягивает штаны поверх кальсон, как он суёт ноги в шлёпанцы и хлопотливо побе¬жит в уборную, пожурчит там, а после будет долго, музыкально бурлить водой в ванной, полоская рот. Потом, напевая, отправится в кухню, будет стряпать завтрак и казаться себе молодым и энер¬гичным. У пенсионера профиль морщинистой птицы и красноватые голубиные глазки, бойкие и бессмысленные. Ардальон медленно опус¬тился прямо на пол, прислонившись спиной к двери. Ему видеть не хотелось эту выжившую из ума тварь. За стенкой переговаривались весёлыми голосами дикторы, значит шло "Опять 25". "Это сколько времени, - подумал Ардальон, - ещё пол-восьмого нет?" Трусы у него малость задрались, одна половинка заголилась и мёрзла прямо на полу. Дикторы кончили рассказывать смешную историю, снова рва¬нула музыка, ухнув в затылке болью. Ардальон оскалился и пошарил скрюченными пальцами по пустому полу: чем бы залупить в стенку, хотя знал, что ничего нет, да и было бы - не кинул. Ягодица уже совсем замёрзла. Ардальон, кряхтя, встал на колени и, упираясь в стенку, поднялся. В горле всё слиплось, пить хотелось страшно. Ардальон вернулся к койке, бросил кости на стонущие пружины, стя¬нул мятые брюки со спинки: из-за старого хрыча надо одеваться. Было слышно, как сосед протупотал по коридору в уборную. «Понос что ли прохватил?» - подумал Ардальон. В комнате не то, что б посветлело, но уже можно было различать предметы и окно на тёмном фоне казалось бледно-серым. Ардальон видел в зеркале своё убогое отражение. "От блин, - сказал он негромко, - ...и денег нету..."
Дверь заскрипела протяжно, будто потягиваясь. Ардальон на цыпочках, придерживаясь за стену, выбрался в коридор. Здесь было совсем темно, и в глазах сразу забегали мохнатые зелёные и фиолетовые круги. Только из уборной через щель в двери шёл свет.
"Засел, сволочь, - подумал Ардальон и представил соседа красного, раскоряченного, с голыми мальчиковыми коленками. - Падла". Как назло, у самой уборной его качнуло. "Володь? Встал что ль?» - сдав¬ленно спросил пенсионер из-за двери. "Встал", - буркнул Ардальон, нащупывая за углом выключатель. Свет в кухне был неярким, но с потёмок больно резанул по глазам. Ардальон прикрылся рукой, пос¬тоял привыкая. Что ли от вспыхнувшего света опять ухнуло в затыл¬ке, ухнуло и закачалось. Ардальон зашевелил губами: по-матери. "Хоть попить-то", - он снял с плиты зелёный чайник и присосался к носику. Вода, булькая, толчками проваливалась в живот, уже по¬чувствовалось, как раздувается желудок, но Ардальон всё не мог оторваться. Вдруг за спиной зашумело. Ардальон торопливо поста¬вил чайник на место и отдёрнул руку. Сосед вышел из уборной. Он щурился на свет и мигал птичьими глазками; на лице медленно проступала гаденькая улыбочка: "Что, Володь, хмурый? С похмелья поди?" Сосед шмыгнул на кухню и захлопотал у плиты, кося блудли¬вым глазом на Ардальона: "Опять, Володь, вчера xopoш пришёл. Ведь каждый день. Дело, конечно, твоё, да ведь губить себя, бросал бы". Вспыхнул газ, и Ардальон уставился в пламя. Старикашка разбил скорлупу, жёлтое пятно зашипело на сковородке. Руки со складчатой нечистой кожей дрожали, не так, как у Ардальона - мел¬кой, жадной дрожью, и весь вид у соседушки был, точно старик си¬дит с молодой бабой, заговаривает зубы, млея, но никак не решает¬ся сунуть руку под юбку.
"Я, Володь, серьёзно тебе говорю и не первый ведь раз. Моло¬дой-то был учился... на баяне опять же... Есть хочешь?" Двинул бы Ардальон в кровь по его скукоженному личику или просто послал бы на... да нельзя, никак нельзя. "Нет, - сказал Ардаль¬он, - я так, попить вышел". Он повернулся и пошёл к себе. Зажёг свет, опустился на койку, хоть и попил, но во рту было так же помойно. И всё-таки немного полегчало. По радио за стенкой уже голосила "Пионерская зорька", значит, минут через двадцать откроется магазин. Ардальон посидел ещё немного, тяжело встал, поднял соскользнувшую на пол рубаху и принялся натягивать её через голову. Запутался в рукавах, дёрнулся, ругнувшись, наконец надел. Потом долго искал носки и нашёл почему-то под матрацем. Носки здорово воняли и от грязи стали заскорузлыми, будто жестяными. Надевая пиджак, Ардальон обнаружил под мышкой дыру, мохнатую от ниток, но плюнул, тем более место незаметное, да и под пальто не видно. Одевшись, Ардальон снова сел и задумался. Вернее думать-то было нечего, дело ясное, так что он сидел, просто прислушиваясь к нудному нытью в затылке и к тому, как ворочается что-то злое в груди. "Шут с ним", - наконец буркнул он вслух и пошёл на кухню. Старик ел яичницу со сковороды, низко наклонившись над столом, вытянув шею. Лоскутки яичницы срывались с тря¬сущейся вилки, и сосед ловил их прямо рукой, торопливо запихивая пальцем в рот. Он внятно чавкал, время от времени звучно прихле¬бывая, чай. Ардальон остановился на пороге и нерешительно мол¬чал. Старикашка, не прерывая своего занятия, вопросительно ско¬сил птичьи глазки. "Слышь, Пал Григорьич, - Ардальон старался не смотреть на соседа, - я тут это... Полтинничком не выручишь?" Старик сглотнул и повернулся к нему лицом: "Эх, Володя, Воло¬дя! Уж который раз просишь, и не стыдно тебе? Сам второй месяц не работаешь, а просишь". Он тоже замолк, выжидательно глядя на Ардальона. Тот переступил с ноги на ногу и ничего не сказал, но продолжал стоять на пороге. «И опять ведь на пьянку просишь, больше не на что. Сам не ешь, вон, совсем, а деньги, опять же, на пропой души. А, Володь? Я ведь почему говорю, потому что всегда к Маше и к тебе лучшим образом. Думаешь мне приятно смотреть, как ты спиваешься? И лечили тебя от алкоголя, а всё, выходит, зря? Ты вспомни какой ты был, на баяне опять же, и всё, выхо¬дит, прахом пошло?» Ардальон слушал его тонкий скопческий голос, смотрел на влажные шевелящиеся губки с прилипшей яичницей и думал, что всё, что помрёт, если не опохмелится. "Пал Григорьич... Да я ведь немного... Полтинник бы". "Эх, горе ты лу¬ковое, что ж мне полтинника жалко? - старикашка поднялся, сунул сковородку в раковину и опять повернулся к Ардальону. - Мне тебя жалко, пойми ты, Володя". Он помолчал, поморгал и пошёл в комнату, на ходу застегивая двумя пальцами расстегнувшуюся пугови¬цу ширинки. Ардальон потеряно смотрел ему вслед, потом испуганно заметался по коридору: "Пал Григорьич... Да я ж немного... "Дам, дам я тебе полтинник твой, - из комнаты сказал сосед. – Гope ты луковое». У Ардальона отлегло от сердца. "Вот сволочь, - поду¬мал он про старикашку. - Изгаляется". Сосед пошуршал чем -то в комнате, пошаркал и, приотворив наполовину дверь, протянул Ар¬дальону смятый рубль. "На два стакана", - полыхнула у того в голо¬ве нежданная радость. "Пал Григорьич... я... я сдачу мигом...", - забормотал он, засовывая деньги в карман. "Принесёшь ты," - неприязненно сказал старикашка и закрыл дверь. "Говорить не хочет, сука, - окрысился Ардальон. – Ну и … тебе, а не сдачу". Он почти побежал в переднюю, торопливо натянул грязные ботинки, обмотал куцым шарфом свою тонкую шею, влез в пальто и, не застегиваясь, не завязывая шнурков, выскочил на площадку. "Вот обломилось", - колотилось в голове. Честно говоря, он не ждал и полтинника. На лестнице свет не горел, но Ардальон, рискуя переломать ноги, побежал вниз. Бултыхнула тяжёлая дверь подъезда, и он выскочил на мороз, в фиолетовые утренние сумерки. Уже начинало светлеть, но большие зимние звёзды ещё горели над головой. У помойки какая- то женщина вытряхивала мусор из ведра, и тощая ночная кошка, подняв переднюю лапу, выжидательно замерла чуть поодаль. Ардальон проскрипел мимо них по голубоватому, искрящемуся в свете одинокой лампочки снегу. Магазин был рядом, только обогнуть дом. На свежем воздухе сразу захотелось курить. Ардальон прошёл подво¬ротней, свернул за угол, вышел на свет и разом остановился; у дверей магазина, под фонарём неподвижно темнела суровая фигура Ноги, рядом с которым приплясывал, поводя маленькой головкой на длинной шее, Гена Бороздин. По одному их виду было ясно, что они пустые. «Сядут на хвост», - обречённо подумал Ардальон, делая инстинктивно шаг назад, но его уже заметили. Гена вытащил из
кармана свои огромные красные руки и замахал призывно: "Давай, давай сюда. Чего там встал-то?" Нога только молча повернул голову в сторону Ардальона. Тот матернулся про себя и неторопливо подо¬шёл к дверям: "Здорово. Чего на морозе-то?" «В закутке тёть Тоня пол моет. Выгнала», - радостно сказал Гена. Гена был здоровым ру¬мяным малым, лет двадцати пяти, наследственным алкоголиком, с лошадиной жизнерадостностью умственно отсталого и несоразмерно маленькой сплюснутой головой на длинной шее. На лице его плавала губастая улыбка: "У Зинки "биле" есть, на вторую бутылку добавишь?" «А сколько у вас?», - осторожно спросил Ардальон. Гена потряс ме¬лочь в кармане. "Рупь тридцать. Семьдесят коп. с тебя. Всё как надо. Гы! - Гена вытянул шею и тряхнул длинным прямым чубом, спа¬давшим на его маленькие глазки. - Нога-то нынче на нулях, а, Нога? Вчера в отрезвиловку забрали…» Нога воткнул в него хму¬рый взгляд припухших глаз, и Гена закрылся. "Дай закурить," - бурк¬нул Ардальон, не глядя на идиотскую физиономию. Гена торопливо вытащил смятую пачку и протянул ему наполовину высыпавшуюся "беломорину". "Будешь третьим-то?", - севшим голосом спросил Нога. Дело было куда лучше, чем Ардальон рассчитывал: он-то думал, что раскрутят его на весь рубль, а нальют полстакана. "Чего ж, бу¬ду, - ответил он. - Давай тридцать копеек сдачи". "Во, хорошо, - ещё больше обрадовался Гена. - Ардальоша, друх, а мы и ждали, может, кто подойдёт, сгоношимся на второю бутылочку", - он торопливо вывернул карман и положил Ардальону на ладонь два пятнарика. Ардальон протянул рубль: "Давай сбегай". "А чё, пошли вместе, там и выпьем". "Зинка раскричится, - сказал Нога, - она и стакан-то не даст." "Ну и ладно, так раздавим", - Гена шустро юркнул в дверь. Ардальон стал прикуривать, но руки тряслись, и ветер срывал прыгающий огонёк спички. "Стакан не удержишь", - хмыкнул Нога. "Ну так из горла, делов-то", - усмехнулся Ардальон, наконец прикурив и сладко втягивая терпкий дам. Чувствуя опохмелку, он прио¬бодрился, даже голова почти перестала болеть. "Так ты только из от¬резвителя?" "Да...", - неопределенно махнул рукой Нога. Ардальон здорово разругался с Ногой по пьяни недели полторы назад, сцепи¬лись было, но их разняли и вот теперь вроде замирялись. "Чего это Зинка "биле" выставила?" - для поддержания разговора спросил Ардальон, хотя все отлично понимал. "Конец месяца, чего, - сказал Нога, переминаясь по крыльцу. - Вон, ласточки первые". Из темноты вышли два мужика в ватниках, наверное, со стройки. Они шли вразвалку, смеясь и переговариваясь, краснолицые, коренас¬тые, и уши их шапок торчали в разные стороны, как у дворняг. Одного из них Ардальон узнал, он был точно со стройки, сварщик, да и второго, помоложе видал в магазине. "Опаздываете, товарищи, - громко сказал Нога. - Наш магазин начинает свою работу в восемь нуль-нуль по местному времени". Работяги заржали и подошли здоро¬ваться. «Всегда на страже?» - скалился красномордый сварщик, блестя железным зубом. "Чего есть, мужики?', - втесался второй, протягивая корявую лапу с короткими пальцами. "Во, у метрдотеля спроси", - сварщик похлопал Ногу по спине. "Стакан нальёшь, - Нога вроде даже рад был, что не надо говорить с Ардальоном, видно всё ещё злился, - за справку". "Не, в натуре, красненькое есть?" "Рупь две". "Ну, обрадовал", - работяги шумно ввалились в магазин, чиркая подковками ботинок по кафелю пола, и на входе столкнулись с Геной Бороздиным. Гена на ходу деловито засовывал бутылку во внут¬ренний карман, вторую протянул Ардальону. "Куда пойдём-то?" - спросил Ардальон. "На сквер, куда...", - ответил Нога и похромал первым. Ардальон оторвал этикетку, пустил по ветру. Зелёный квад¬ратик покружился немного и застрял в голых кустах палисадника.
Небо стало уже белым, только на дне переулков застоялись сумерки. Начинали гаснуть фонари. Ардальон застегнулся на все пуговицы, но, наверное, слишком долго пробыл он нараспашку - какой-то мелкий гаденький морозец пробирал его, и уже непонятно стало трясёт ли с похмелья или от холода. Ходьба не согревала, наоборот при каждом лишнем движении схватывал озноб. Шли быстро. Нога державно вышагивал впереди, его несгибающееся колено не мешало ему, только придавало походке какую-то торжественность. "Аршин так и не дала стерва, - на ходу причитал Гена. - Верка вон всегда пожалуйста и стакан даст и в закутке выпить разрешит, а эта... Тля". Но его не слушали. Нога всё время хмурился чему-то своему, а Ардальон думал только, как бы скорее выпить: что-то уж очень погано стало на холоде. Сквер был рядом, за домами. Кинотеатр "Мир", старый, с колоннами, выходил фасадом на улицу, а вот с тыла был пятачок, засаженный деревьями и разросшимися кустами, место замусоренное и неконтроли¬руемое. Белая, в желтоватых потёках задняя стена кинотеатра с одной стороны, ограда ремесленного училища с другой, скрывали скверик от сутолоки и посторонних глаз. Сюда и свернули, но столкнулись на углу с дедом Берендеем. Он шаркал со своей из¬вечной хозяйственной сумкой к магазину. Его и без того седая ежовая щетина совсем заиндевела - видно уже давно он слонялся по морозу. Даже на насупленных бровях осел иней. "Ишь, засахарился, - остановился Гена. - Что, Берендей, грибов насобирал?" Берендей тоже остановился и с видимым удовольствием послал Гену на ... Его коричневое лицо в сетке морщин, точно земля в засуху, с безмятежными голу-бенькими глазками выразило полное удовлетворение человека, выпол¬нившего приятную обязанность. Гена вдруг озлился и надвинул Берен¬дею шапку на нос. "Ладно, пошли", - дёрнул его Ардальон. Гена пошёл было, но через два шага обернулся и внятно сказал: "Ты скоро помрешь, старый". Этого Берендей очень не любил: он завозил валенками по снегу и, брызжа слюной, заругался матерно и бессвязно. Гена заржал. "Да пойдём же", - рассердился Ардальон.
Они догнали Ногу и пошли рядом с ним, но старик долго ещё ругался вслед. "Чёрт полоумный, - Гена всё не успокаивался. - На бутылках уж миллион скопил". Нога первым перевалился через низенькую чугунную ограду запущенного скверика, и Ардальон с Геной перелезли за ним. Они прошли немного в глубину, за деревья. "Капиталы, небось, в подушку прячет", - всё не утихал Гена. "Да чего он тебе на ногу что ль наступил? - вконец обозлился Ардальон. - Бутылку доставай".
Гена извлёк бутылку: "У, голубушка!" Он ловко снял жестяную пробочку, точно отслоил тонкую кожицу, и бросил в снег. "Ну, - выдох¬нул Гена, поднимая бутылку на уровень глаз, отмерил пальцем сколь¬ко пить, так чтоб вышло на троих, и хотел уж было запрокинуть гор¬лышко, но Нога спокойно бутылку перехватил: "Не спеши". Те, кто знал Гену, не доверяли ему пить из горла по-первому: он норовил всех обделить, а потом оправдывался, что мол, не рассчитал. Нога был мужиком хоть и угрюмым, но честным (потому-то он так и обиделся на Ардальона, что тот по пьянке упрекнул его в обмане), "Ну, чего? Кто по-первому?" - обернулся он к Ардальону. "Давай ты". Нога отмерил сколько пить и, не глядя на оскорблённого Гену, приник к горлышку. С соседней крыши снялись галки, закружили, зовуще крича, над зимним сквером. Кадык у Ноги задвигался, как поршень, но че¬рез четыре такта Нога оторвался и, сморщившись, протянул бутылку в сторону Ардальона, отворотив лицо. "Падлы, под руку закричали, - проговорил он, отдышавшись. - Нe могу, когда под руку чего скажут или вон, хоть галки закричат". Он будто оправдывался. "А мне стре¬ляй над ухом - своё выпью, - оскалился Гена и нетерпеливо обер¬нулся к Ардальону. - Давай пей, твоя очередь-то". Нога сплюнул длинную медленную слюну. Ардальон вздохнул, примерился, но в пос¬ледний момент остановился перевести дух. "Во, всегда он так, - взъерепенился Гена, - как вьюноша влюблённый". "Умолкни", - обор¬вал Нога. Ардальон собрался и разом, не почувствовав вкуса (дохнуло только муторным запахом), сделал свои четыре глотка. Вкус возник секунды две спустя, когда он уже вздохнул и передал Гене бутылку, как будто винный пар поднялся из желудка в горло. Ардальона передёрнуло, но в животе стало тепло и успокоенно. Гена забулькал, допивая бутылку. Он высоко, как трубач, закинул голову. Оторвался, пригнулся понюхать рукав и вдруг, широко рамахнувшись, шматанул бутылку о стену кинотеатра, рассыпался стеклянный всплеск. "Чего делаешь-то?"- вскинулся Ардальон. "Чтоб Берендею не доста¬лось, - засмеялся Гена, - да Зинка всё равно не примет". "В гастрономе сдали б или в красном, - пробормотал Ардальон. - Вторую хоть не бей". С дерева задумчиво сорвался пласт снега. Все трое проводили взглядом его медленное падение. "Водки бы сейчас, - сказал вдруг Нога, - дай-ка, Гена, закурить... Водки бы и огурчи¬ков солёных. Маленькие такие бывают, сочные". Гена вытащил свою смятую пачку и заглянул в неё, раздвинув пальцами. Оставалось как раз три спрессованных папиросы. "Да, водочка - это вещь, - сказал он, - с огурчиками. Ещё б хлеба чёрного с салом. Домашним". Ар¬дальон почувствовал огорошивающий вкус стограммового стаканчика холодной водки и крепкий запах огурцов. Он потянулся за папиросой: «Да, это дело. И чтоб стаканчиками маленькими, грамм на 150, в один глоток». «Не, я люблю большими, чтоб продрало", - сказал Гена. Ар¬дальон чиркнул спичкой, и все склонились к спрятанному в ладонях огоньку. Задымили. «И на природе», - добавил Нога. "Не, водка ста¬ла не та, - выпуская дым, сказал Гена. - Раньше вот, когда ещё за два восемьдесят семь - совсем другое дело. Да раньше от водки хоть кто отравлялся? Мы вон на ноябрьские пили, так Чуню еле откачали - всю ночь блевал, теперь на неё смотреть не может, толь¬ко красненькое. Ещё "Экстра"..." «И та нефть», - вставил Ардальон. "Всё лучше, - Нога пожевывал папиросу. - А то «красненькое»... Отра-ва, желудок с него портишь. Чуня твой с водки блевал, а с краски чего бывает?" "А чего ж пьёшь? - заржал Гена. - И не пил бы. А то остаканился и критикует". "Нет, мужики, вот полкорыта бы шампанского и устриц", — пошутил Нога. "Всегда рады, портмоне только на роя¬ле оставил", - засмеялся Ардальон. "Пойди у Берендея займи". Нога усмехнулся: "Чего ты напал-то на него?" "Сволочь, - глазки у Гены сузились. – Ходит, тля, как нищий, думаешь у него денег нет? Да у него на две машины припрятано, ё-моё. Как бабка та Приреченская".
"А чего бабка?" - спросил Ардальон. "Да вот померла старуха. Тоже ходила бутылки собирала. Пенсия, ну сколько? Рублей, может, двад¬цать там, короче - нищета. В комнате только кровать стояла - и вся мебель, по неделям корку какую-нибудь сосала... А, как померла, нашли полную наволочку червонцев. Скопила змея старая". "И куда их? - заинтересовался Ардальон. - Родственникам?" "А хрен их зна¬ет", - от таких воспоминаний у Гены испортилось настроение. "Дос¬тавай, что ли, вторую". Ардальон передал бутылку Ноге. Тот откупо¬рил её, вынул папиросу изо рта и стал пить, на этот раз спокойно и не торопясь. Выпив, отёр губы, затянулся вместо закуски и пере¬дал Ардальону. «Как пошло?» - осведомился Гена. "Порядок". Ардальон тоже затянулся, выпустил вверх струю дыма и приник к бутылке. По второму разу шло легко, как газированная вода. Ардальон сплюнул и передал бутылку Гене.
«А что, - вдруг спросил Нога у Ардальона, - Воробья-то сегодня хоронят?''
"Какого Воробья?" - Гена опустил поднятую было руку с бутылкой. - Это Тольку, что ли?"
"Какого ж?" — буркнул Нога, выплевывая погасшую папиросу. Воробей был маленьким щербатым мужичком, тоже околачивавшимся у магазина.
«А он помер? Я и не знал».
"Когда ж это он помер? Чего-то ты путаешь, - перебил Гена. - Я его недавно совсем видал, неделю, может, тому, полторы". " Помер, что вру, что ль? - сказал Нога. – Дней пять, наверное".
"С чего это он?" - нехотя, для порядка, спросил Ардальон, не любивший таких новостей. «Сердце, поди, не знаю. Он прямо у Гастронома и откинулся. Локтевы, братья, с ним пили: сначала на троих, а он уж до этого пьяненький был, потом пошли в Гастроном за красным. Сами зашли, а Воробья-то на крыльце обождать оставили. Выходят, смотрят - а он у штакетника лежит, вырубился..."
"Подожди, выпью, - встрял Гена. Он слушал с большим любопытством, но недопитая бутылка видно жгла руки. Гена присосался, махом опорожнил её и бросил: "Чего дальше-то?"
"Да чего дальше... Ну, смотрят - лежит. Холодно, не оставлять же. Потащили домой, кое-как доволокли, ну, баба Воробьёва их пустила, положили на диван, глядят, а он мёртвый. Сегодня, вот, хоронить дол¬жны".
«Это жена у него уборщицей в "Огоньке" работает, Клавка?» - спросил Гена. «Нe жена, так, жили вместе».
"Вредная баба. Досталось, небось, Локтевым-то!" "Ну завелись. Кому чего досталось, кто как помер", - недовольно сказал Ардальон.
"Ты чего, как Берендей? - ухмыльнулся Гена. - Всe там будем". "Ладно, пойдём, что ли? - оборвал Нога. - Я ещё дома не был". "Пойдём", - Ардальон поднял бутылку, оттёр с неё налипший снег, сунул во внутренний карман. Нога двинулся к ограде, задев высокий припорошен¬ный куст. Сухие снежинки полетели на Гену и Ардальона, неслышно и бело.
"Пойдём, что ли"; - сказал Гена, отряхиваясь. Зашагали вслед Ноге. Было уже совсем светло. Расходились облака, и край неба над деревья¬ми яблочно желтел сквозь бедую пелену.
"Эх, ещё бы два по столько, да ещё пол столько, да ещё..." - вздохнул безнадёжно Гена, перелезая через ограду. У Ардальона внутри всё успокоилось, но добавить, конечно, не мешало. Да ещё Нога малость испортил настроение.
Ардальон переступил через ограду. Вдоль скверика семенила крепкая бабка в платке до бровей. Ещё издали она уставилась на всех троих чуть ли не с ненавистью, и сейчас проходила мимо, зло глядя на скалящегося Гену, своими блёкло-зелёными водянистыми глазами.
"Чего, бабка, смотришь?" - громко спросил тот, показывая зубы.
Бабка прошла ещё метров пять и обернулась: "Алкоголики проклятые, чтоб вы подохли все!"
«От зараза», - изумлённо и зло сказал Нога, останавливаясь.
"Ну её к лешему, - плюнул Гена. - Небось зять накостылял, выпимши, дуре старой... Ты куда сейчас?"
"Говорю ж домой, - сказал Нога, всё ещё глядя вслед бабке, - жрать хочу - в животе бурчит».
"А я с похмелья первые полдня есть вообще не могу", - поравнялся с ними приотставший Ардальон.
"А когда же ты не с похмелья?" - засмеялся Гена. Замолчали.
На углу, не доходя до магазина, Ноге нужно было сворачивать.
"Давайте, - махнул он рукой - ещё увидимся".
«Эй, слышь, - вдруг окликнул его, Ардальон, - а где Воробей жил-то?"
"Чего, думаешь Клавка поминки устроит?" - заржал над ухом Гена.
Нога остановился и показал направо: "Там, двор за общагой, в офицерском доме". "Офицер", - хмыкнул Гена.
"Вспомнил, вспомнил", - закивал Аральон. Нога повернулся к пошёл, хромая, своей дорогой.
"А, правда, чего это он в офицерском-то?" - Ардальон поднял глаза на Гену.
"Он вроде водопроводчик раньше был, вот и дали квартиру".
"А потом что?"
"Я-то откуда знаю? -- Гена даже рассердился. - Ты-то чего интересуешься?"
"Сам, может, завтра помру», - неожиданно зло ответил Ардальон.
"ЖЭК тебя похоронит. Ты идёшь, что ль?" Ардальон не тронулся с места: "Нет, мне тоже домой зайти надо». Гена, видно, почувствовал, что Ардальону просто не хочется идти с ним, и неприязненно сказал: "Как хочешь. Тады покедова, музыкант", - повернулся и зашагал к магазину.
"Сволочь", - оборвано подумал Аральон. Гену он очень не любил и, оставшись один, почувствовал облегчение. Вообще после опохмелки стало лучше, вроде как мягче на душе. Лаже ругнулся сейчас Ардальон не столько зло, сколько обиженно, за "музыканта". Он топтался на углу, решая, что делать: пойти ли сдать бутылку в красном магазине
и потом выпить на рынке стакан в розлив или плюнуть на бутылку, купить курева на оставшуюся мелочь. Выпить, конечно, хотелось, но это же какой конец: сначала в красный, оттуда на рынок, и Ардальон решил, что лучше сходить за папиросами. В магазин путь был закрыт из-за Генки, поэтому он побрёл в киоск у почтамта. Народу на улице было немного, скребла совком по тротуару дворничиха, и в облаках над крышами, пронзительно голубели полосы холодного неба. Солнце должно было вот- вот выглянуть. Ардальон не любил яркого света: когда выходило солн¬це и пылающий снег слепил глаза, ему казалось, что он выставлен на обозрение, как голый, и все пялятся на него, только сам он ничего не может рассмотреть из-за проклятого света. Ардальон брёл по утренней белизне, ни о чём не думая, но всё-таки что-то ело его внутри.
Он даже удивился себе: всё вроде хорошо, денег достал, опохмелился и на - тебе, сосёт и сосёт. Покопался в памяти: бабка? Да мало ли их бабок? Воробей? Вот Воробья вроде жалко. Не то, что жалко, а как-то не по себе. Ардальон припомнил бледное, какое-то полустёртое лицо с воробьиным хохолком на макушке и попорченным ртом. Вообще-то Ардаль¬он и не знал его толом - так, выпивали иногда. Был Воробей мужичонкой тихим, невнятным, пьяненький пел частушки про БАМ, а теперь вот помер.
Ардальону вдруг захотелось вспомнить о Воробье что-нибудь доброе; но не вспомнилось - пошёл так. "Вот помрёшь и вспомнить о тебе нечего будет, - подумал он, жалея себя. - Эх, жизнь наша..."
Арадльон подошёл к киоску на углу и сунулся в окошечко: "Дай-ка, родная, "Северу" две пачки''. Толстая перегидрольная блондинка бросила перед со¬бой папиросы. На её пухлой руке с золотым перстеньком было жирно выколото "Надя". "Сидела", - подумал Ардальон и добавил: «Тады, Надь, и спички". Она, не глядя, швырнула ему чуть не в лицо спички и про¬цедила через крашенную, губу: "Я те не Надя, под забором с тобой не валялась".
Ардальону будто под дых саданули. «Курва тюремная, - зашептал он, отходя в сторону и трясущимися от обиды руками рассовывая папиросы по карманам. - За человека не считает. Сама-то ты кто такая, шалава?» Вдобавок солнце вышло из-за облаков. Полыхнул расплавлено снег, и в глазах стало темно. Разом пропало всё настроение. Он брёл вниз по улице, уже жалея, что купил папирос, а не оставил денег на лишний стакан. К тому же явственно стала ощущаться сосущая пустота в желудке. «Чего ж делать-то?» - думал Ардальон уныло. Он вышел на широкую площадь Ленина перед горсоветом. Здесь ещё не сгребли снег с тротуаров, и он ломко сверкал, радужно переливаясь. Ардальон прищурил заслезившиеся глаза. Народу почти не было, и в этом безлюдье Ардальон тоскливо почувствовал себя каким-то нездешним. Он остановился посреди сияющей ямы зимней площади. Идти вроде было некуда.
Он свернул в переулок, побрёл бессмысленно по теневой стороне. Из-под ног вдруг встрепенулась стая голубей, захлопали в лицо крыльями, как бельё на верёвке. "Черти, напугали, - очнулся Ардальон. - Так что же всё-таки делать? Сходить к красному?"
Красный магазин находился рядом, в двух кварталах, и, хотя ни денег, ни надежды не было, пошёл туда. Дорогой вытащил пачку «Севера», разодрал зло, вспомнив продавщицу, длинным ногтем подцепил папиросу. Табак был сырой, папироса долго не раскуривалась и плохо тянулась. «Вот, тля, всучила» - бормотнул Ардальон. Подходя к магазину, Ардальон постепенно замедлял шаг, точно хотел отсрочить разочарование. Казалось, он до последней минуты верил, что найдёт в кармане забытый смятый рубль или увидит кошелёк на дороге. Наконец доплёлся до угла, свернул и остановился: возле магазина никого не было, только белоголовый пацан в од¬ной школьной форме, без пальто, с портфелем подмышкой, топтался у дверей.
Арадальон постоял на углу, неуверенно подошёл к крыльцу, заглянул внутрь через стекло, но, не увидев ничего обнадёживающего, отвернулся. Его взгляд неуправляемо заскользил по красным кирпичам стены, по тёмной витрине с пирамидой из банок сгущённого молока и остановился на белой голове мальчика, мёрзшего неподалёку. Мальчик безнадёжно вглядывался вглубь улицы, и красный галстук вяло, точно издыхая, шевелился от слабого ветра на голой шее. Губы у него посинели и приплясывали. "Ты чего без пальто? Простудишься", - машинально сказал Ардальон. Мальчик поднял на него большие глаза и вдруг забормотал отчаянно: "Дядь... дядь, купите сигарет, "Яву". Мне не даёт… и спички...» Он протянул Ардальону две монетки: двадцать копеек и пятнадцать, и остался так стоять, с протянутой рукой, точно просил милостыню. Ардальон чего-то засмущался, торопливо сковырнул негнущимися пальцами деньги с ладони и, буркнув: "Ладно, куплю", - сунулся в магазин. Он давно отвык, чтобы у него просили. Но, когда вздохнула за спиной тяжёлая дверь магазина, Ардальон, на беду, вспомнил, что в красном тоже открылся розлив. В магазине было пусто и полутемно, как всегда бывает в помещении зимой, даже солнечным днём, вполнакала жужжали люминесцентные лампы. Во влажном воздухе пахло землей, наверное, от картошки из овощного отдела.
Ардальон прошёл в штучный, отвернувшись от окна, за которым его ждал белоголовый мальчик. Продавщицы не было, только из подсобки доносился чей-то нудный голос. Ардальон нагнулся к ценнику: стакан стоил 42 копейки.
"Возьмёт или не возьмёт?" - судорожно подумал Ардальон, неловко вытаскивая пустую бутылку. В подсобке вдруг засмеялось несколько голосов, что-то зашуршало, и в тёмном проёме вспыхнул белый халат - молодая совсем баба вышла к прилавку: "Чего тебе?"
Ардальон положил перед ней мелочь и робко протянул донышком вперёд бутылку: "Налей стаканчик..."
Он сглотнул. Продавщица посмотрела на него весёлыми глазами, ополоснула стакан и подставила под тонкую струйку яблочного.
"Бутылку убери, посуду не принимаем, - сказала она, смахивая деньги с прилавка. -Так налью, я сегодня добрая".
Арадальон заполошно принялся запихивать бутылку обратно, не веря происходящему. "Ну, хозяйка...", - бестолково лопотал он.
Продавщица не долила совсем чуть-чуть и пододвинула стакан Ардальону.
Потом, усмехнувшись, бросила вслед конфету: «Закусывай».
"Ну, хозяйка, век помнить буду, - изумлённо сказал Ардальон. -Твоё здоровье!"
Он торопливо, чуть не поперхнувшись, осушил стакан. Вино было мутное, с химическим каким-то привкусом и сильно разбавленное.
"Ну, спасибо», - ещё раз сказал Ардальон, хрумкнув конфетой.
Продавщицу окликнули, и она равнодушно от него отвернулась.
Ардальон повернулся было к двери, но, вспомнив о мальчике, испуганно ос¬тановился. Потом решил выйти через вторую дверь в овощном отделе. Прошёл мимо серых старух в очереди и торопливо вышел из мага¬зина, краем глаза заметив поодаль белоголового пацана.
Он быстро зашагал по тротуару, спиной чувствуя недоумение мальчишки. Ардальон шагал широко, нарочито прямо, точно ожидая выс¬трела в затылок. Его так и подмывало сорваться и побежать. "Дядь!" – поняв, крикнул пацан. Ардальон вздрогнул, но не обернулся.,. " Дядь!» - мальчик крикнул безнадёжно и пусто. Ардальон не выдержал и побежал, неуклюже циркульно ставя длинные ноги, боясь обер¬нуться и глядя прямо перед собой. "Вдруг побежит, - прыгало в голове. – Нет, чего бежать-то? Сам боится, их за сигареты не очень-то... Пионер",
Он поскользнулся на углу, вывернулся по-рыбьи в воздухе, замахав руками, и свернул за дом. Обледенелый тротуар чиркал по глазам солнеч¬ными змейками, морозный воздух простудно свистел в лёгких.
Ардальон пробежал двором и перешёл на шаг. Боязливо оглянулся - никого, только солнце слепит в проёме между домами. Он часто дышал открытым ртом, сердце оголтело колотилось, отдаваясь в голове.
Двор был пуст. Ардальон остановился, слабо ухватившись за штакет¬ник: "Ну, гадёныш, ... сдохнуть можно!" Мутный пар прерывисто срывал¬ся с губ. В ушах шумело, но постепенно Ардальон успокаивался.
Огляделся. Солнце успело подняться довольно высоко.
Ардальон достал пачку, вытряхнул папиросу, закурил. Голубое облач¬ко медленно поплыло по восходящей струе воздуха, путаясь в сетке голых ветвей. Ардальон опустился на штакетник - отдохнуть. Потёр небритую щёку: "Ну, пацан... Ничего, в ихнем возрасте курить вредно, молодые".
Вдоль стены, припадая на заднюю лапу, трусил клочкастый кот. "Кис-кис", - окликнул Ардальон. Кот остановился, чудно посмотрел на него и, безразлично отвернувшись, побежал дальше. "Оглоед" - засмеялся Ардальон. От звука его голоса встрепенулась стайка птиц, перелетела, на куст, расселась по ветвям, краснея грудками. "Снегири, - удивился Ардальон, - ишь, лампочки". Ахнула дверь подъезда, и на мороз, щурясь, вышли парень с девкой. Парень был без шапки, в длинном чёрном пальто с поднятым воротником, лохматый и бледный. У девки лицо было помятое, ненакрашенное, из-под шапочки выбивалась длинная прядь тёмных волос. Они молча пошли рядом. Парень мял пальцами сигарету без фильтра.
Ардальон поднялся навстречу и протянул ему тлеющую папиросу. Малый непонимающе скользнул по Ардадьону пустым взглядом, потом дошло - кивнул и наклонился прикурить.
"Снегири, - поделился Ардальон, - ходим, природу не замечаем..."
Парень удивлённо поднял глаза, увидел птиц. "Птички божьи, - сказал, думая о своём, - райскне яблочки". "Пойдём", - дёрнула девка. Парень кивнул Ардальону, и парочка пошла своей дорогой.
"Эх, люди", - подумал вслед Ардальон. Он нехотя побрёл было со двора, но вдруг остановился, прислушиваясь. Где-то в доме по-утреннему одиноко играла скрипка. Ардальон поднял голову. Кто-то старательно выводил фразу из "Цыганских напевов", мелодия вырывалась с тёплым паром через одну из распахнутых форточек и растворялась в солнечном воз¬духе. Ардальон сразу потускнел: "Лажа. Тоже... Яша Хейфиц. А ты на баяне это попробуй!", он отщёлкнул двумя пальцами окурок и поплёлся дальше. Вяло плескался в голове хмель. Впереди был весь день.
Офицерский дом скупо серел за прозрачными деревьями в глубине большого двора. Возле третьего подъезда приткнулся крытый брезентом грузовик с похоронным красно-чёрным полотнищем на борту. Шофёра, кажется, не было, но мотор работал на холостых оборотах, нетерпеливо выталкивая в морозный воздух клочья лёгкого сизого дыма.
Ардальон осмотрелся, потом осторожно подошёл к машине. Приподняв¬шись на цыпочках, заглянул в кабину: пусто, только покачивается на ключе брелок с гривастым волком из «Ну, погоди!» Ардальон торопливо отпрянул от стекла, в боковом зеркале мелькнуло своё незнакомое ли¬цо. "Зарос", - вяло подумал он, протискиваясь между кузовом и шта¬кетником. Голый куст за загородкой, как нарочно, уцепился за полу пальто своими гибкими прутьями. Ардальон судорожно завертелся в уз¬ком проходе, высвобождаясь, и больно стукнулся плечом о машину.
Ругнулся, сморщившись, потёр ушибленное место и пролез на открытое пространство.
Задний борт был уже откинут, и в полутьме кузова виднелись длин¬ные казарменные лавки, куча пробензиненной ветоши да смятое закопчённое ведро, чернеющее на обледенелом полу.
"Без венков хоронят", - иронически, но, вроде и с жалостью какой-то, подумал Ардальон и разочарованно подытожил: «Зря пришёл, ничего-то здесь не светит". Потом вдруг опомнившись, испуганно огляделся и быстро отошёл в сторону, остановился в отдалении нерешительно. Из выхлопной трубы тянуло по ногам тепло. На другом конце двора пацаны гоняли шайбу, и их голоса раздавались в морозном воздухе по-пти¬чьи пронзительно. Небо над крышами было ярким и синим до ломоты в зубах; в него медленно и монолитно врастали два белоснежных стол¬ба пара из кирпичных труб серой котельной.
Ардальон отвлёкся на минуту и оборванно вздрогнул, когда за спиной тяжко простонала, захлопываясь, дверь подъезда. Он точно окаме¬нел, потом медленно, зябко поворотил шею: на улицу бойко выкатилась баба в сером платке, подпитых валенках и чёрном пальто, испачканном на рукаве извёсткой. Лицо у неё было высушенное, злое и какое-то крикливое.
"Она, - узнал Ардальон, чувствуя холодящую пустоту в животе. – Не обломится. Да и начнёт сейчас..."
Баба коротко осмотрелась, щурясь на солнце, и остановила взгляд недобро выпученных глаз на Ардальоне. Помолчала, узнавая, признала и, как с цепи сорвалась, заорала надорванное: "И ты сюда? Тебя не хватало, пьянь подзаборная! Что припёрся-то теперь? - во рту y неё ощеренно и зло сверкали на солнце два железных зуба и едва видимый лёгкий пар вырывался наружу вместе с истошными словами. – Ну, чего молчишь, рот раззявил? Не нравится?.."
"Дак ведь, Клавк, - неподготовленно забормотал Ардальон, - ведь с Воробьём... Вместе ведь... Друг..."
"Друг! - уцепилась Клавка, закричала ещё громче и злее, голосом, каким она орала в кафе на мужиков, толпившихся в дверях после зак¬рытия. - Угробили друга-то! Споили дурака и рады - в друзья записы¬ваются. Это ты по канавам с ним валялся, что другом-то стал? Друг!"
В окне на первом этаже отдёрнулась занавеска и чьё-то белое лица уставилось на улицу. Ардальон болезненно морщился от крика, потом ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы остановить Клавку: "Гли, отёрлась-то в подъезде".
Клавка на секунду смолкла, непонимающе глядя на испачканный ру¬кав, а потом выкатила глаза, завопила, задыхаясь, ненормальным голосом, одной рукой механически отряхивая пальто: "Тебе… Тебе что за дело?! А ну иди отседова, твою мать| Иди, иди, алкаш чёртов, глаза б мои тебя..."
Ардальон торопливо и уступающе махнул рукой: да ладно, ладно, мол, не кричи только - и, повернувшись, поплёлся навстречу слепящему солнцу, лишь где-то глубоко, как рыба хвостом, шевельнулась обида: кто не знал, что Клавка сама выпить не дура и с Воробьём поддавала, может, вдвое чаще, чем Ардальон. Он уже почти дошёл до угла, как вдруг за
спиной опять заголосила Клавка, уже не злым, а досадливым голосом: "Эй, куда, куда? Уж пришёл, так иди. Поможешь гроб тащить".
Ардальон растеряно обернулся на её хмурое лицо, потом дошло - быстро и покорно зашагал назад.
"Давай, проходи", - буркнула Клавка, придерживая тяжёлую подъездную дверь и пропуская его вперёд.
В затхлой полутьме подъезда терпко пахло кошками и извёсткой.
"Успел с утра нажраться-то", - зашипела в спину Клавка, видно почуяв запах, но ничего не добавила. Дверь на первом этаже была притворена, и узкая полоса тусклого электрического света ложилась на площадку. Из-за двери доносились громкие, вроде переругивающиеся голоса. Ардальон толкнул её и остановился: в слабо освещённой узкой и длинной прихожей два мужика застряли с гробом. Один сидел на корточках спиной к выходу, придерживая гроб снизу, а второй, выпрямившись, тыркался из стороны в сторону, стараясь занести его так, чтобы первому было удобно нижним концом протащить гроб в дверь, Мужики орали друг на друга и не сразу заметили Ардальона. Тот, что стоял лицом к выходу, молодой, в чёрном тулупе, поднял на него прозрачные нагловатые глаза, а нижний, заметив это, натужно повернул налитую кровью физиономию.
Ардальон узнал его - Прошка Морозов, ЖЭКовский сантехник, скупердяй каких мало.
"Помощника привела", - сказала из-за спины Клавка. Митька скосил выпученные от натуги глаза и сипло обрадовался: "Здоров, Мордальон, ну-ка помогай, давай".
Малый в тулупе, видно шофёр, оценивающе коротко глянул на Ардальона и приказал: "Давай, заходи с этого конца".
Ардалъон протиснулся по стенке вдоль гроба, неловко ухватился за не¬го с боку. "Нy, поднимай, поднимай, чего стал-то?» - резко закричал шофёр. Грo6 оказался не по размеру тяжёлым, и Ардальон закряхтел, задирая его кверху, как задирают нос лодки, вытаскивая на беpeг. Длинный красный ящик вдруг начал медленно и угрожающе заваливаться на Пашкину сто¬рону, и Ардальон успел только испуганно подумать, что Воробей там, внутри, наверное, перевалился при этом на бок.
"Мать твою! - страшно заорал на Ардальона Прошка. – Держи, сволочь!»
Ардальон перехватил гроб снизу, чувствуя, что от напряжения у него сейчас полопаются жилы на висках. В глазах потемнело, тонко и нудно заныло в yшах, будто насекомый какой-то сигнал тревоги.
"Так, твою мать, - ругался шофёр, - да заноси ж ты, как тебя!»
Ардальон ничего не видел из-за гроба, но послушно потащил его в сторону выхода.
Сердце бухало во всю грудь, громко и часто отдаваясь в дальних уголках тела: "Ой, не могу", - сдавленно подумал Арадальон. Гроб ткнулся во что-то, и Прошка закричал издалека, сквозь шум крови в голове: "Назад! Назад подай, дурья башка!"
Ардальон сделал два коротких шажка вспять, чудом не оступившись, и теперь шофёр, ругаясь, подтолкнул сзади. Гроб снова ударился о стенку, зацепился за что-то и, наконец, высвобождёнио прошёл в дверь. "Голова два уха, - сказал шофёр. - Иди на его сторону».
Ардальон с трудом отцепил руки от гроба и низом полез к Прошке. Колени крупно дрожали и в голове стучало. Ардальон облегчённо выпрямился. Прошка тут же ловко перевалил гроб на ардальоновы плечи, мокро дунув в щёку: «Держи, я двери открою", - так, что тот и сказать ничего не успел. Ящик с мертвецом лёг на Ардальона всей тяжестью, аж хребет хрустнул, пальто задралось, и пустая бутылка, высунувшись из кармана, ткну¬лась в подбородок, точно клюнула: "Чёрт", - хрипло шепнул Ардальон, передёргивая плечами, чтобы поправиться и спрятать бутылку, но ничего н получалось. Гроб давил к земле, бутылка только больше высовывалась наружу.
Прошка загрохотал внизу дверьми, закричал командно: "Несите!"
"Пошёл!" - весело прикрикнул сзади шофёр, подталкивая Ардальона гробом, и тот, шаря перед собой ногой, опасливо ступил на лестницу. Гроб съехал вперёд, почти на затылок, подгоняя своей тяжестью. Ардальон, быстро перебирая ногами, затопал по лестнице, крикнул Прошке сдавленно: «Да помоги же ты!", но тот только отскочил в сторону. Ардальон, бухнувшись вдобавок грудью о дверь, вылетел на дневной свет.
В глаза ударил ярко-белый снег под ногами, мелькнула сбоку Клавка, широко распахнутым ртом крича что-то неслышное. Ардальон побежал, побежал скорее, всё больше сгибаясь иод тяжестью ноши, и только у самой машины вынырнул справа, догоняя, Прошка, подхватил гроб, вздёрнул кверху. Гроб грохнул о днище кузова, Ардалъон сделал два шага в сторону и привалился к машине. Шофёр, поднатужившись, задвинул гроб в кузов, тоже отошёл закуривая,
"Да, слабоват ты, Мордальон, слабоват, - Прошка стоял в стороне, у штакетника с видом случайного прохожего. - Чуть было не сломался".
У Ардальона подгибались ноги, мутило, и воздух рябил разноцветными точками. Он громко, глубоко дышал, доставая непослушными пальцами папиросы.
Подошла Клавка: "Ну, что, шеф, поехали?"
"Шеф", не глядя, ткнул в сторону Ардальона сигаретой - прикурить, промолчал. Ардальон склонился над огоньком, потыркался, не попадая, - руки устало дрожали, наконец, задымил.
Клавка повторила, сбавляя начальственный тон: "Ну, так... чего же?"
Шеф взглянул на неё сверху вниз и усмехнулся: "Поедем, не волнуйся, дай докурить". Потом обернулся к Ардальону: "Ну, а ты чего? Полезай в кузов-то". "Ага, ага", - поспешно забормотал тот, ещё не придя в себя, бестолково засуетился, закинул ногу, аж штаны затрещали и беспомощно повис, вцепившись в борт.
"Эх", - вздохнул шофёр, подпихивая его сзади. Ардальон нерешительно выпрямился, пригнув голову, осторожно пошёл к лавке.
"Вот и порядочек, - заторопился внизу Прошка Морозов. - Я больше не нужен. Ардальоша вам на кладбище подсобит, а мне пора. До свиданьица!"
Ардальон не видел его из своего угла – слышал только удаляющееся поскрипывание шагов.
"Ты куда? - всполошилась Клавка, тоже где-то вне поля зрения. - Ты чего обещал-то?.. Ах, сукин сын!" Ардальон присел на жёсткую лавку, поёрзал по ней, устраиваясь поудобнее. Видел он только белую плоскость палисадника, перечёркнутую двумя тонкими деревцами. Потом показалась голова шофёра. "От гад", - весело и одобрительно сказал он вслед Прошке, закрывая борт. Постучал по нему для верности кулаком, после вдруг подпрыгнул и, подтянувшись на руках, заглянул в кузов. Окинул его неодобрительным взглядом, посмотрел на Ардальона.
«Ну, давай», - сказал он, спрыгивая. И уже снизу: "Смотри не замерзни".
Проскрипели шаги, смолкли на секунду. Хлопнула дверца, сначала с одной стороны, потом с другой - это залезала в кабину Клавка.
Ардальон посидел без мыслей, прислушиваясь к себе. Хмель почти прошёл, но кружилась немного голова, видно с непривычной работы. Он вроде забылся, глядя пеpeд собой, и не услышал, как тоскливо взвыл мотор. Ардальона дёрнуло, громыхнуло по обледенелому полу смятое ведро, и худосочные деревья, сперва рванувшись, не спеша поехали назад и в сторону: грузовик, сипло гудя движком, выворачивался со двора на улицу.
Пополз перед глазами длинный забор детсада, потом выдвинулся серый угол дома и отстал, и белое размытое солнце вспыхнуло где-то в правом вepxнем углу, заливая широкую бесснежную, морозно-голую улицу. Ардальон отвернул лицо в брезентовый сумрак, потом с неожиданной неприязнью скосил глаз на окошечко кабины, в котором выступало литое плечо шофёра, подумал запоздало: "А щенок-то борзой, моя б воля - таким рёбра пообломал бы". Он шевельнулся, теснее прижимая локти к бокам: в кузове было холодно, врывались откуда-то резкие сквозняки, обвевая студёным воздухом. Потом оглянулся назад: в льдистой и мутной солнечной дымке возникали машины и тут же исчезали, отставая, сворачивая, легко обгоняя. Надолго пристроились за грузовиком ухоженные блестящие "Жигули": на полированном капоте подрагивало размытое пятно солнца, а за рулём сидела баба в богатой шубе и огромной мохнатой гвардейской шапке. Перед стеклом прыгал, приплясывая, будто дразня, такой же мохнатый чертёнок на нитке.
"Чего ж шапку не снимет? - подумал Ардальон. = Прическу, что ль бережет?»
Баба напряжённо смотрела на дорогу и за руль держалась, будто икону перед собой несла. "Боится, - презрительно подумал Ардальон. – Небось за машину больше, чем за себя. Удивляются потом, что аварий много".
«Жигули» долго уныло тащились за грузовиком, потом осторожно и аккуратно свернули, нерешительно подмигивая поворотником. Ардальон отвернулся. Машину то и дело встряхивало, коротко громыхало ведро, и Ардальон стукался костлявым задом о жёсткую скамью. Наконец, не выдержал, высвободил из глубоких карманов руки, зло уцепился край лавки. Опять глянул наружу: за ними тянулся мусоровоз. Солнце растека¬лось в лобовом стекле и водителя не было видно. Ардальон нехотя перевёл взгляд на вытянутый немой гроб, жутковато подрагивающий, когда машину потряхивало на выбоинах, потом на свои красные руки. Они казались чересчур большими и какими-то не своими. Только глядя на эти чужие красные руки с проступающей синевой, Ардальон почувствовал, что совсем закоче¬нел. Фургон, казалось, был доверху наполнен студёным воздухом, как талой водой, который разрежали колючие струи сквозняка.
"Холодрыга", - подумалось как-то ненужно: даже мысли текли медленнее, точно становящаяся река. Ардальон послушно съёжился, вжимаясь в угол, и бездумно уставился на свои разбитые ботинки. Одну руну он всё-таки спрятал в карман, а второй, уже до боли замерзшей, всё ещё придерживался за лавку. "Скорее бы что ли приехали", - подумал он и лязгнул зубами. Показалось, что не чувствует пальцев правой ноги, попробовал пошевелить - и впрямь не получилось. Тогда наступил левым ботинком на носок правого и стал давить сильней и сильней, пока не почувствовал боли.
"Так и замерзнуть недолго", - подумал, меняя руки, - одну сунул в карман, другой уцепился за лавку. Потом передумал - сунул руку вместо кармана за пазуху, подмышку, прижал потеснее к телу.
"Холодно, холодно", - запричитал Ардальон шёпотом, чуть шевеля белыми губами и притаптывая ботинками в такт, но это не помогало - лучше уж было притихнуть, застыть, сдерживая внутреннюю неуёмную дрожь.
Вдруг в шею, под ухо, ударил сквозной ветер, повлекло куда-то назад, прижало к борту: машина круто сворачивала на Туполева, да так неожиданно, что Ардальон только беспомощно и испуганно раскинул руки, шаря по воздуху. Гроб ожил, вздрогнул и пополз бессмысленно на Ардальона, тот отчаянно забарахтал ногами, отталкивая от себя мёртвый ящик, отбиваясь, как от взбесившейся собаки. Машину качнуло в другую сторону, гроб отъехал было, но потом, неумолимо, как в страшном сне, пополз на Ардальона.
Горло точно ниткой перехватило, "Да что ж это!", - тоскливо и безнадёжно вскрикнул про себя Ардальон, упираясь в красный ящик ногами, отталкивая от себя из последних сил. Гроб отодвинулся и опять затих: опять лежал мёртвый, вытянутый, строгий под лучами жестокого солнца, которые падали через боковое окошечко в брезенте, дробясь и играя на изморози, затянувшей стекло. Ардальон передохнул зябко и нервно. Потом тоже затих, съёжился, подозрительно поглядывая на красный ящик. Качнул головой, отходя, и вдруг усмехнулся вслух: «Ну, ты, Воробей, даёшь", - но тут же смолк придавленно. Искристый столб ясного света падал на гроб через маленькое окошечко, ровно гудел мотор, чуть поскрипывал кузов. Холодно. Ардальон снова отключился, глядя перед собой, внятно ощущая, как густеет и стынет кровь в жилах. Попробовал сжать пальцы в кулак - получилось с большим трудом. Незаметно проехали белую одноэтажную улицу Туполева, выехали на пёструю привокзальную площадь, наполненную гудом рейсовых автобусов, толпящихся здесь, как стадо у кормушек. Арадальон обхватился руками, согнулся и тихонько дрожал от холода нижней челюстью.
Площадь сменило чёрное неровное шоссе с долгими сугробами грязноватого цвета по обе стороны. Потом мотор завыл выше и пронзительней - машина взбиралась на мост, дрожащий от проходящих внизу поездов. Звук мотора неуловимо изменился, когда выехали на мост: почувствовалась глубина и высота, вроде холодней стало.
"Уже скоро", - подумал Ардальон. Грузовик миновал мост, пустырь, свернул, и замелькала перед глазами солнечная чересполосица кладбищенской ограды.
У ворот машина затормозила. Ардальона качнуло вперёд, и наступила тишина. Отчётливо хлопнула дверца, проскрипел снег. Загрохотал откидываемый борт, и показалась улыбающаяся голова шофёра: "Ну, чего, замёрз? Вылезай на солнышко".
Ардальон тяжко распрямил онемелое тело, оторвался от сидения, негнущимися ногами прошагал к свету. По-стариковски присел, вылезая, неловко соскочил на землю, стукнувшись пятками. "З-задрог", - еле выговорил.
Было чисто и солнечно. Из кабины неуклюже вывалилась Клавка, пошла неслышно к воротам,
Шеф добродушно протянул сигареты: "Закуривай, погрейся. Вон руки не гнутся", - Ардальон никак не мог ухватить сигарету белыми пальцами.
"Давай достану. Держи", - шеф вставил ему в губы свой "Дымок", чиркнул спичкой - в ярком снежном свете дня был виден только призрак пламени.
Ардалъон жадно задымил, неловко ухватив сигарету. "Ты постой здесь, - сказал щофёр. - Хочешь полезай в кабину. Я схожу узнаю, что да как".
Ардальон кивнул согласно, и шофёр тоже зашагал к воротам. За воротами виднелась уходящая вглубь старого кладбища аллея, сквозные ажурные кроны деревьев, лучисто-синее небо над ними, в которое медленно впитывался размытый след реактивного самолёта. Справа над деревьями горел расплавленным золотом купол маленькой церкви.
Ардальон потоптался на солнце, докурил и пошёл по глубокому снегу вокруг машины - протиснулся в кабину, захлопнул за собой дверь. Внутри было тепло, душновато, дурманяще пахло бензином, и Ардальон стазу обмяк. Тянулся перед лобовым стеклом заснеженный пустырь с проплешинами чёрной мёрзлой земли, за которым приземисто темнели какие-то глухие склады, грохотал, крича, дальний поезд. Как всегда непонятно зачем, встрял Гена Бороздин, нудно доказывая что-то неправильное, а Нога принялся возражать ему тоже тягуче, нудно и неправильно. Ардальон ошарашенно вскинулся: кто-то незнакомый требовательно смотрел на него прозрачными глазами, тряся за плечо, и что-то говорил. Малость очухавпшсь, Ардальон yceрдно закивал шефу с понимающим видом, полез из кабины. С тепла да с дрёмы передёрнуло, мелко затрясло.
Втянув голову в плечи, Ардальон хмуро пошёл вокруг грузовика, досадливо выдёргивая проваливающиеся ноги из глубокого снега. «Иттить, - подумал сумрачно, - опять гроб волочить - мочи нету".
Возле кузова бестолково суетилась Клавка, два каких-то мужика выволакивали с грузчичьими ухватками гроб, ловко вскинули на плечи и легко понесли к воротам, бодро и привычно. Клавка метнулась было за ними, но тут же вернулась к кабине, к шефу. Приглушённо заговорили, потом шофёр сказал громко: "Да, скуповата ты, мать", - но Клавка только замахала руками и побежала к кладбищу.
Ардальои переводил мутный взгляд сонных щёлочек с неё на заурчавшую вдруг машину: " Это чего же? А я? А мне что?» - и, спохватившись, торопливо пошёл вслед за Клавкой. Он миновал ворота, зашагал по центральной аллее, по обе стороны которой старое кладбище раскинуло свои тёмные памятники и кресты. Навстречу поднялся несильный, но холодный наждачный ветер.
Ардальон сбавил шаг, оглядываясь: на этом кладбище теперь хоронили реже, возили больше на новое, за Лысогорку. Лысогорское кладбище было убогим, голым, участки выделяли - шаг на шаг, хоронили вплотную, будто на нары укладывали в холерном бараке. И вообще за посёлком Жданова уже строился большой кирпичный крематорий. А здесь было необычно тихо, у входа раскинуло свои, точно выписанные тушью в синь, ветки старое чёрное дерево, высокое до головокружения. Ближе к воротам тянулись ряды могил посолиднее - все мрамор, гранит - богатые, сумрачные, а дальше редели кресты, сваренные из металлических трубок, как спинки больничных коек, фанерные пирамидки со звёздочками, и ещё дальше могилы вовсе древние, неухоженные, заброшенные, с облезшими полустёртыми надписями, в которых ничего нельзя было разобрать. Ярко светило солнце, и со всех сторон смотрели из овальных рамок лица: старые, молодые, строгие, улыбающиеся. Ардальон хотел было окликнуть, позвать уходящих, но насыщенная тишина кладбища заставила его промолчать, как учительница ученика -одними глазами. Могила, мимо которой он проходил, совсем свежая, была завалена пёстрыми венками, со сморщенными, шуршащими на ветру бумажными цветами; трепался конец красной ленты, на ней бились белые буквы "...от учеников". Два багровых цветка, оброненных на дороге, кровавили смертельно белый снег.
"Все там будем", - сердито буркнул про себя Ардальон. Очень хотелось курить, заглушить рождающийся где-то в глуби живота урчащий голод, но почему-то не решился и пошёл быстрее, обрывая мелькающие перед глазами вре¬занные в камень слова.: "Спи спокойно...", "любимой жене...", "...но жизнь вечная". Свернул на узко протоптанную между могильных оградок тропинку, заспешил вслед за Клавкой и мужиками, несущими гроб, в дальний угол кладбища, к самому забору.
Здесь, на нетронутом ломком снегу чернела куча заиндевелой мёрзлой земли, обрывалась вниз глубокая тёмная яма, по краям которой свисали жидкой лешьей бородой спутанные подземные корни. Возле кучи валялась лопата, вторая была победно воткнута в её верхушку. Мужики опустили гроб, стали рядом, передыхая. Ардальон догнал их и остановился. У самого забора выбивались из-под снега космы жухлой прошлогодней травы, торчали дротики лебеды, блестело битое бутылочное стекло. Ржавый проволочный остов венка лежал, прислонённый к забору. Могильщики стояли тут же, по-собачьему часто дыша в такт друг другу, отвалив нижние че¬люсти - теперь Ардалъон хорошо их рассмотрел: два мужика под стать солнечному кладбищу, красному ящику на снегу, этой яме в глухом углу - одинаковые, маленькие, Ардальону по грудь, круглоголовые, полные какой-то юркой силы. "Братья, наверное, - думал Ардалъон, напряжённо глядя, как клубится густой пар из их пастей. - У, драконы".
Клавка стояла рядом с Ардальоном и тоже завороженно смотрела на му¬жиков. Потом то ли выдохнула, то ли охнула, сказала: «... Давайте, что ль».
"Счас, - ответил могильщик, вытаскивая из-за пазухи грязный моток тряпья. - Коля придёт. Втроём-то не управимся". Второй тоже достал скомканную тряпичную ленту, и оба принялись разматывать свои клубки по снегу.
Ардальон оглянулся: между могил неуверенно пробирался мужичонка в ватнике с длинными рукавами, иногда, поскальзываясь, он взмахивал ими, точно хотел взлететь. "Коля! - закричал могильщик, отрываясь от дела. - Сюда, сюда!"
Коля подошёл ближе, и Ардальон увидел смуглое, заросшее до глаз густой щетиной лицо. и сами глаза цвета свежего мёда, лучистые, бессмысленные, как у слепого, - Коля был пьян в дымину, непонятно даже, как он ещё держится на ногах, да к тому же почти не шатается. «Ребяты!» - радостно пропел он, выкатывая глаза, будто хотел поделиться приятней новостью, но ничего больше не сказал и остановился возле гроба, чуть покачиваясь.
Могильщики продели свои ленты под гробом, дружно взялись за концы. Коля, увидев это, готовно ухватился за ленту со своей стороны и выпученно посмотрел на Ардальона снизу вверх. Ардальон заспешил, накинул ленту на плечо, упёрся ногами покрепче, поднатужился - гроб дрогнул и оторвался от земли, чуть покачиваясь, как в гамаке. "Понесли, понесли", - закричал могильщик, и все четверо тронулись, мелкими шажками пошли к яме, занося гроб. Ардальон пододвигался к ней всё ближе, ближе, отшвырнул ногой с дороги лопату. Коля на той стороне пыхтел, строил рожи и бормотал что-то, вроде напевал. «Вот звезданётся он сейчас вместе с гробом", - подумал Ардальон, глядя на его полусогнутые ноги в широких пузырящихся штанах, но Коля, хоть и оступался иногда, шёл уверенно, делая привычное дело.
Гроб завис над могилой, Ардальон ступил на самый край, даже сорвался вниз комок земли из-под ноги, и отшатнулся, натягивая ленту: яма оказалась неожиданно глубокой, гораздо глубже, чем он представлял, чуть не в два человеческих роста, тёмная и промёрзшая. "Опускай! - сказал могильщик. «Трави шканцы!», - взвизгнул вдруг Коля и умолк, будто выключился. Красный гроб, покачиваясь, поплыл в тёмную и промёрзшую глубину. Ардальон отпускал, отпускал ленту. Гроб мягко ткнулся в стену ямы и неслышно лёг на дно, как затонувший корабль. «Приехали», - Коля вытянул губы и хмыкнул. Могильщики принялись вытягивать ленты из-под гроба, нама¬тывая их на руки. Ардальон заглянул в могилу: внизу, глубоко лежит в неясной полутьме вытянутый немой ящик. Он отошёл от края, встал, сунув руки в карманы, стал смотреть в сторону на тёмный сырой забор, на ползу¬чие кусты, на снег.
Могильщики отошли к насыпанной куче, взялись за лопаты - Ардальон замер, втянув голову, точно ожидая подзатыльника, - и деревянно стукнулся о гроб первый ком мёрзлой земли. Могильщики ворочали лопатами против солнца - два чёрных силуэта в лучисто-слепой кайме - по-насекомому деловито и торопливо. "Ну теперь всё, Воробей", - потерянно подумал Ардальон, oглянулся на Клавку: она стояла поодаль, на тропинке, странно дёргая лицом, будто хотела нижней губой ухватить верхнюю, и в упор смотрела на засыпаемую могилу. Потом махнула перед глазами рукавицей, отвернулась. Ардальон подумал, что, может, надо подойти к ней, сказать чего, но Клавка, точно чувствуя его взгляд, не оборачиваясь, сама поманила рукой. Ардальон с готовностью подошёл и стал рядом. Клавка посмотрела на него красными глазами, покопалась под пальто и протянула монету, не сказав ни слова.
Ардальон закивал благодарно, тихо отошёл в сторону. "Рублец, - подумал, останавливаясь в отдалении. - Небогато. Может, ещё добавит?" Он оглянулся. Клавка подошла поближе к могиле и говорила что-то могильщикам, показывая рукой. «Да нет, вряд ли», - Ардальон повернулся и медленно пошёл по тропинке, раздумывая подождать ли Клавку или идти одному.
"Что ждать-то, больно я ей нужен?.. Но рублец, конечно, маловато, могла и побольше подкинуть", - вдруг Ардальон остановился настороженно. Что-то шевельнулось по-паучьи в груди: он торопливо нашарил монету в кармане, выдернул руку и обмер придушенно - на ладони лежал тёмный стёртый полтинник. «Как же я сразу не просёк-то?» - не веря, подумал Ардальон. И, как пыхнуло внутри, перехватило горло. Он обернулся резко, но глаза застилала горькая пелена. Ардальон увидел только мутные фигуры, копошащиеся у забора. «Полтинник!» - его передёрнуло, захотелось крикнуть Клавке что-нибудь, да слов не было - бросился прочь.
"Копайте, копайте", - зло щурил наливающиеся едкими слезами глаза Apдальон; он без дорожки продирался через низкие когтистые кустики, цепляясь за ветки, за ограды могил, дёргался, рвался вперёд, только пальто трещало, и шёл быстро, ни на что не глядя, перекашивая злое плачущее лицо: "Закапывайте на... Мёрз, как падла, гроб им таскал. Суки. Орала на меня, сволочь, а как нужен стал - иди. Я их просил? Я их просил чего? Ну-у. Это она мужика своего хоронит, слезу пускает. Рыдает над гробом. Падаль.
Жалостливая, чего там. Все они... Сдох, богу в душу ив яму, туда дорога. И ты, падаль, сдохнешь. Воробей! Таскал я на горбу этого Воробья, таскал... Ну-у... Рупь, рупь пожалела, за своего мужика рубля не дала. Стерва, ой, стерва», - он замер на мгновенье, как на лету горло свело злыми слезами - выдохнул и стремительно зашагал дальше, напролом. "Шофёр этот, Прошка, - я перед ними, как... как не знаю кто. Клавка, ну, Клавка, ну, паскуда. Нет, да это как же? Полтинничек!" - его вдруг сходу дёрнуло назад, затрещало пальто на спине - пола крепко зацепилась за железную пику оградки.
"Ты ещё? - чуть не закричал Ардальон, сдёрнул полу, обрывая подкладку. – Ты туда же? Ты гадина?!" Лицо его расползлось лучистыми морщинами, он широко занёс ботинок, но задержал его в последнюю секунду - постучал по оградке несильно, чтобы не ушибить ногу, но свирепо и часто. Потом повернулся и пошёл прочь. Через несколько шагов остановился, отвернул полу - подкладка было продрана в трёх местах. Постоял, посмотрел на неё, плюнул и зашагал дальше, только колотились, перекатывались, как шарики, в голове бессмысленные матерные слова. Вышел на долгую пустую аллейку, пошёл по ней к выходу.
Небо над ним постепенно заволакивала какая-то серая хмарь, и солнце просвечивало сквозь грязноватую пелену маленьким мутным пятнышком. Ардальон шагал быстро, глядя в землю перед собой, только рябили где-то сбоку кресты, да чёрные сучья деревьев. Обида то поднималась, вспучиваясь, из глубины, как тесто в квашне, то опадала, оставляя сеpyю снежную пустоту, исполосованную прутьями могильных оград. Он поддел ногой ледышку - она, деревянно стуча, запрыгала по обледеневшей аллее, как камешек по воде. Ардальон, не сбавляя шага, проводил её взглядом, и вдруг что-то ткнулось, точно растопыренными пальцами в глаза, заставило притормозить на скользкой дорожке, остановиться. Ардальон непонимающе настороженно осмотрелся: кресты, звёздочки кресты – и сжалось что-то - смотрит с таблички своя, выписанная казённым шрифтом фамилия. Он шагнул к голубой металлической оградке: "Мария Семёновна ..." Огляделся, узнавая место, остывая - точно она - мать. Ардальон припомнил её: жёлтое старушечье лицо с безгубым провалившимся ртом на белой подушке. сальные седые пряди в глаза, поверх одеяла - ищущие беспокойные пальцы - под конец она стала совсем плоха и уже почти ничего не соображала. Ардальон вспомнил, как мучился с ней последние дни и потом, с гробом, с машиной, вообще все хлопоты. Денег одних сколько перевёл – тех, что она сама себе на похороны отложила, само собой не хватило. Пришлось бегать занимать. "Да чего там, - подумал он. – Эх, Семеновна... Давненько я не захаживал… 3ря я так, конечно..." Ардальон вдруг подозрительно прищурился: оградка была выкрашена видимо недавно, снег убран, да и вообще вид у могилки ухоженный. Ардальон закусил губу. "Так, - сказал он вслух, чувствуя, что дыхание перехватывает от вновь накатывающей злости, - так, - думал Ардальон, - Ну, спасибо, Пал Григорьич, спасибо, соседушка. Без тебя, конечно, не обошлось. Это, значит, сын родной – гад. Посторонний, вроде, человек и за могилкой присмотрит, и вообще. Ну, ну. И живая была, проходу не давал, и померла не отстаёшь. Что они все суются не в свои дела? Кто их просит-то?" Он круто повернулся пошёл прочь: "Жизни от них нет".
Коротко одёрнул пальто, из которого опять высунулось горлышко пустой бутылки, зашагал дальше. По боковой алее незаметно для себя он вышел к церкви. Солнце совсем погасло, стены её посерели, узкие высокие окна сделались тёмными, непрозрачными, потух золотой купол.
Двери церкви были наглухо закрыты, никого поблизости не было, только чернела за чугунной оградой пустая "Волга", видно, поповская.
Ардальон вдруг почувствовал слабость в ногах, остановился передохнуть. Сердце бухало редко, но гулко, будто ломились в пустой запертый дом. Ардальон тяжело вздохнул, огляделся, задрал голову вверх, всё небо затянуло грязноватой тёплой пеленой, чуть пониже неё текли рваные прозрачные облака, и потухший крест церкви вроде как плыл по небу на фоне летящих туч. Ардальон скользнул взглядом пониже, на сквозную немую колокольню, на сутулую пристройку со слепыми окошками, на невысокое крыльцо. Над дверьми тревожно и одиноко горела по днев¬ному тусклая лампочка, а выше, как из бойницы, смотрел с образа Иисус Христос. В одной руке он держал толстую открытую книгу, другую при¬зывно поднял, а сам смотрел невесело, не на Ардальона, а ку¬да-то за его спину, в скучную серую хмарь. Ардальон отвел глаза: "Лад¬но.... Опиум для народа...". Ему что-то трудно стало дышать, захо¬телось присесть, но лавочек здесь не было. Ардальон нерешительно су¬нул руку за папиросами и вдруг наткнулся на одинокую монету в кармане. И сразу вновь взвилась злоба: "Ах, гады!" Он изо всех сил сжал полтинник в кулаке, так что рёбра монеты до боли врезались в ладонь, нестерпимо захотелось закричать, ударить, хоть покатиться волчком по снегу, заколотиться о землю, как припадочному, но в эту секунду всё откачнулось куда-то в сторону и в висок забилось тепло и мягко, как бьётся в ладони рыбка, вытащенная из аквариума. Он дико вскинулся, ухватил, прижал пальцами трепещущую артерию, шагнул куда-то в глубо¬кий снег, ещё и ещё, остановился, замер. Вроде утихло. Ардальон нерешительно открыл глаза: он стоял по колено в сугробе, шагов на пять ближе к воротам и держался за голову.
На кладбище было тихо, только вдруг начала жужжать и потрескивать лампочка над запертыми церковными дверьми. Ардальон обессиленно вы¬карабкался из сугроба, отошёл к воротам, прислонился к ним, тихонько отходя. Постоял немного. "Вот так лопнет что-нибудь в голове и всё", - подумал он, как-то неожиданно равнодушно, будто не о себе. Отдохнул, оторвался от ограды, пошёл нетвердо из ворот. Тянулись вдоль дороги чёрные, по-старушeчьи раскоряченные деревья, мертвел за ней белый пустырь.
Ардальон поплёлся через дорогу, отыскал на той стороне тропинку, рыжеватой лентой пересекавшую пустошь, и пошёл по ней к станции.
Дохнуло ветром. Ардальон пригнул голову, выставил плечо вперёд и пошёл так, пряча лицо. Тропинка пересекала линию электропередачи. Ещё поравнявшись с увязнувшей, растопыренной стальной вышкой, точно вверченной в небо и снег, Ардальон услышал гул. Небо и земля полнились ровным электрическим гудом, от которого тревожно становилось на душе. Ардальон заторопился, втягивая голову: "Ещё даст током откуда-нибудь", - прошёл звучащую полосу, оставив органное гудение за спиной, опять стало тихо, только шумно вздыхал ветер в зарослях лебеды.
Ардальон почувствовал очнувшийся голод, сосущий, будто в пищевод вставили гибкую резиновую трубку. Живот, как всегда при этом, заболел, началась резь, вроде как желудок набит плоскими осколками стекла. Ардальон туго сглотнул. Вспомнилась предложенная утром яичница, живот подтянуло. Болталась в кармане одинокая монета. Ардальон наткнулся на неё и осторожно потрогал висок. На хмель не было даже намёка, в голове тоже завелась тонкая ноющая боль. Ардальон пошёл вдоль серых дощатых стен вросшего в землю цемен¬тного склада, вскарабкался на бугор, и в лицо ударил свежий гудок электрички. Поезд прогрохотал, оставив зелёный глаз семафора, длинные ряды вагонов на товарной станции, остывающую дрожь рельсов и далёкий шум вокзала; там дальше виднелась над путями пешеходная лестница и желтела диспетчерская башня.
Ардальон принялся осторожно спускаться вниз, к путям, полез через замёрзшую канаву. В лёд вмёрз всклокоченный труп кошки, затвердевший со свирепым голым оскалом и зажмуренными глазами. Ардальон скривил губы. Он выб¬рался на рельсы, пошёл по переплетающимся путям, осторожно ставя ногу. не дай бог, зажмёт ещё, как стрелку станут переводить. Дорогу преградил длинный состав, и Ардальон пошёл вдоль него в сторону станции. Прошёл несколько вагонов, остановился нерешительно, глядя под колёса: "Пролезу низом, что ли? Трогаться вроде не должен?" Покусал задумчиво губу, вздохнул и, кряхтя, полез под вагон. Согнувшись в подслеповатом сумраке, пахнущим машинным маслом и железом, переступил через рельсы, начал было распрямляться, из-под вагона, как вдруг сверху махом навалилось что-то тёмное, тя¬желенное, живое. Снег плашмя мокро ткнулся в лицо. Ардальон отчаянно, изо всех сил забарахтался, забил руками. Вроде высвободился из-под навалившейся тяжести, торопливо пополз-пополз на четвереньках в сторону, отполз на несколько шагов и сел, моргая, смаргивал налипший на ресницах снег. Против него грузно ворочался, поднимаясь на ноги, какой-то мужик - видно он выпрыгнул из вагона как раз, когда Ардальон вылезал из-под него и попал ему прямо на голову. Ардальон тоже поспешил подняться, стряхивая одной рукой снег с лица.
Незнакомый мужик выпрямился и оборотился к Ардальону, пригнув голову, отставив од-ну ногу - короче встал на изготовку, только непонятно то ли броситься собирался на него, то ли побежать прочь. Одет он был в продранный ват¬ник, перепачканный снизу какой-то мокрой капающей жижей, в широкие чёрные штаны с налипшим пухом, волосами, залатанные на коленях здоровыми войлочными заплатами; ботинки были почему-то лыжные, разбитые, с верев¬ками вместо шнурков. Из-под куцей детской шапки выбивались длинные по-поповски волосы, сальные и редкие, грязными косицами спадавшие на во¬ротник. Лицо у него было жирное, очень белое, студенистое. На жёстком выступе выдвинутого подбородка курчавилась, завивалась то ли давняя щети¬на, то ли редкая бородка. Колючие привычно-настороженные глазки-гвоз¬дики прятались на бессмысленно пухлом лице.
Так они стояли друг против друга, совсем одни в длинном узком прохо¬де между двух пустых товарняков. Наконец, скривившись, бродяга приблизил лицо к Ардальону, просительно и требовательно дохнул: «Деньги есть?»
Ардальон замотал головой, не отрывая от него оторопелого взгляда, потом как-то виновато зашарил по карманам пальто, вытащил из кармана пустую бутылку, протянул её: "На вот...Сдашь…». Бродяга выдернул бутылку из рук, сделал страшное лицо и замахнулся ей на Ардальона, свирепо ругнувшись. Ардаль¬он не испугался, но отступил назад инстинктивно. Бродяга посмотрел на него, харкнул в снег и, круто повернувшись, пошёл, ссутулившись, по узкой полосе между товарняками.
Адальон проводил его взглядом. «Ишь ты, - подумал. - Гад". Вообще-то он не разозлился и не испугался почти - было бы кого: «Путешественник. Может зэк? Нет, куда там. Просто пьянь, бродяга. Тоже... рычит, а сам того и гляди в штаны наложит, видно же. Петрусь~то вон говорил, в Средней Азии их тьма, чеснок дёргают. В России-то холодно, да и ловят, поди".
Ардалъон пролез под следующим товарняком, выпрямился и огляделся. Вдоль путей тянулось грязное шоссе, а дальше влево мельтешила людскими фигурками привокзальная площадь и рынок рядом с ней.
"Тоже, небось, на рынок сейчас пойдёт, бутылку мою сдавать", - подумал Ардалъон, перебираясь через сугроб; выкарабкался на асфальт, топоча но¬гами, стряхивая с ботинок снег. Пошёл к городу.
Мимо прошумел замызганный газик, обдав штаны мелкими точечкамн мокрой грязи. Ардалъон вяло ругнулся вслед, нагнувшись, потёр брюки рукавом, раз¬мазывая грязь, и пошёл дальше, скользя взглядом по бензиновым радужным размывам в подтаявшей слякоти. Есть хотелось до головокружения. Ардальон представил, как он купит в закусочной шипящие, брызгающиеся сосиски с солянкой, прокусит упругую кожицу, аж потечёт горячее сало по подбородку - и наворачивалась густая липкая слюна.
Он брёл по обочине, вслушиваясь в резь под ложечкой, в тупое бултыха¬ние боли в голове и чувствуя, что последние силы схлынули. и от этого хо¬телось сесть прямо на дорогу и сидеть, не двигаясь. Встречный грузовик обдал мокрыми брызгами. Ардалъон, не доходя до площади, свернул на дорож¬ку к рынку, прошёл в распахнутые ворота и остановился на полупустой рыночной площади, втягивая носом устоявшийся запах кислой капусты.
Тянулись тёмные пустые ряды, несколько старух переходило от магазин¬чика к магазинчику, сидел на сваленных в кучу ящиках пьяный мужик и мусолил, вылупив глаза, потухшую папироску. Двери закусочной были запер¬ты. "Обед-же, - чуть не заплакал Ардалъон, - есть-то как хочется! К пивной что ли сходить, может, кого встречу. Посмотреть только - деньги на обед, а то помру с голоду".
Пивная палатка была как раз за забором, от неё доносился приглушённый говор. Ардалъон ещё раз взглянул на закрытые двери и пошёл из во¬рот. Свернул за угол. Вдоль забора, темнела длинная очередь. Пахнуло весенним запахом пива. Ардалъон прошёл по вмёрзшим в лужу доскам и встал за маленьким мужиком в кожаном пальто. Хмыкнул, сказал ему в спину: "Народу чего-то многовато". Мужик готовно обернулся: "Пиво только что привезли. Попьём свеженького". "Это хорошо, - поддержал Ардальон, - и разбавить не успеет".
Стоявший впереди парень с загнутыми книзу густыми усами обернулся: "Зря ты это, родной. Никогда она не разбавляет, а разбавляет, так по-божески! Вот на новых домах, там да, там моча, а не пиво, а у нас…"
Маленький мужик аж вскинулся, шурша кожанкой: "Это она-то не разбавляет? Я ругался с ней однажды - она мне кружки полторы в бидон не долила - говорю ей: «Совесть-то у тебя есть? И так заколачиваешь и на машину, и на дачу, и на кооператив, куда тебе ещё-то?» Нy, она тут тоже разошлась, кричит: «Ты мой кооператив видел? Заработаешь тут с вами! Я - кричит, - с бочки не больше полста имею!" "А? Полста с бочки! - мужик призывно оборачивался во все стороны. - А бочка это на день, крайний срок - на два. Выходит, четвертной в день. Не считая зарплаты".
"Пивной ларек - золотое дно, известно всем давным-давно", - сказали сзади в рифму. Ардальон обернулся - за ним уже пристроился хвост человек в семь, а в рифму говорил Миша-Улыбочка, припадочный, не совсем дурачок, но и не нормальный: любил говорить в рифму или подойти сзади мяукнуть на ухо. Улыбочка кивнул Ардальону, растягивая губы. Ардальон опять повернулся к мужику. Тот горячо спорил с усатым парнем. Ардальон вытащил папиросы, закурил, приглушая голод. Народ стоял за ларьком кучками, по двое, по трое, мужики пили пиво, ели сухую воблу, переговаривались, покуривая. Шаркал валенками, собирая кружки, маленький старый татарин с круглым скомканным личиком. Особо пьяных не было, только два парня громко спорили нетрезвыми голосами. С ними стояла девка в поролоновой куртке и сбившемся розовом платке. В одной руке она держала кружку, в другой, далеко отставленной, тлеющую "беломорину". Глядела на парней осоловело и непонимающе. Руки у неё были большие, красные, как после стирки. Маленький плюгавый парень, который орал громче всех, брызгая слюной через гнилые зубы, вдруг стал отпихивать её растопыренной пятернёй. Пиво из девкиной кружки выплеснулось ей на куртку, она заругалась матерно, в голос, но второй малый, тоже невысокий, правда крепкий и широкий в плечах, ухватил дружка за руку, принялся что-то зло говорить, вполголоса - тот утих, и девка тоже замолчала.
Ардальонова очередь приближалась. В это время к ларьку подошли трое парней, особенной ленивой походкой, стали напротив очереди, оценивающе её оглядывая. Один остановился ближе к Ардальону, в небрежно рас¬стёгнутом пальто с мохеровым шарфом на шее. Он смотрел своими прищуренны¬ми глазами на очередь, чуть двигая тёмными жёсткими скулами. Ардальон сразу его узнал: Козырь. По вечерам у магазина собиралась местная шпана, все в плоских чёрных кепках и долгополых пальто, мордатые, с голубыми узорами наколок на руках. Они стояли кучей, громко похохатывая, меряя прохожих сыты¬ми наглыми взглядами, и Козырь, который был у них за главного, улыбался, кривя губы, посвечивая золотым зубом. Ардальон их очень не любил и побаивался. Он видел однажды, как они избили какого-то парня у магазина: ловко сшибли с ног, быстро, умеючи отходили каблуками и пошли себе, посмеиваясь, своей дорогой. Парень остался сидеть на снегу, размазывая по разбитому лицу кровь, пополам со слезами, ругаясь подвывающим голосом. Выбежали откуда-то его друзья, покричали угрожающе вслед Козырю и компании, негромко, правда. Кровь и слёзы всё капали и капали, дырявя снег. Друзья подняли парня, повели под руки, а он продолжал причитать, жаловаться, что ему поломали рёбра.
Козырь подкидывал на ладони горстку монет, осматривая очередь, пошёл вдоль неё неторопливо, мазнул взглядом по Ардальонову лицу и остановился. Выкатил нижнюю губу, показав жёлтую фиксу: "Здорово, мутноглазый". "Здравствуй, Саш", - осторожно ответил Ардальон. "Возьмёшь шесть кружек", - равнодушно сказал Козырь и ссыпал ему в руку мелочь. К Козырю подошёл плосколицый парень в пушистой кепочке, губастый, с чёрной чёлкой на глаза. Глаза навыкате, влажные и губы тоже влажные, слюнявые. Он, видно, был уже основательно поддатый. Третий - постарше, лет сорока - солидный, с тяжёлым, золотым перстнем на пальце - остановился поодаль, поджидая. Подошла оче-редь, и Ардальон склонился к окошечку, ссыпал на мокрую клеенку деньги. Зашипело пиво из крана, полезла через край пена. Ардалъон заторопился передавать кружки Козырю, потом подхватил две свои, отошёл к забору, сдувая белую шевелящуюся шапку. Поставил одну на прибитую на манер стойки доску, всю в налипших рыбьих костях и чешуе, вторую, затаив дыхание, поднёс к губам. Окунул их в почти неощутимую тающую пену и звучно втя¬нул в себя горьковатую освежающую влагу. Выдохнул: "Хорошо!"
Козырь с дружками расположился рядом, выставили на стойку бутылку "экстры" и бутылку "тамянки", заговорили о чём-то негромко.
"Тамянку" попивают, ворьё", - подумал Ардальон, искоса поглядывая через козырево плечо. Козырь, не спеша, откупорил "экстру" и принялся разливать, по кружкам; водка отрывисто забулькала, щекоча ноздри резким тонким запахом. Ардальону жутко захотелось выпить, залечить душу, он коротко сглотнул, тошнотно морщась от водочного духа и не отрывая взгляда от бу¬тылки. Козырь долил в пиво своему губастому дружку, склоняя над кружкой не по-русски горбоносое лицо, примериваясь, чтобы не перелить. Потом вд¬руг обернулся к Ардальону и, не взглянув на него, выплеснул остатки водки в его посудину. Ардальона, точно водой окатили; шагнул было к Козырю, растерянно и благодарю, но тот уже повернулся спиной - отступил.
"Нет, Саша - человек, - подумал преданно. - Блатные - сволочь, но Саша - человек. Я им, правда, пиво брал, да ведь другой на это и не посмотрел бы». Ардальона будто распирала из глубины свалившаяся невесть откуда радость, всплыла на лице нечаянная улыбка. В это время за спиной опять заорали, он машинально обернулся, продолжая тихо улыбаться: снова разорялся гнилой парень, Он уже еле стоял на ногах, всё наваливался на своего дружка, матерился, глядя исподлобья куда-то сквозь людей. Девка в сбившемся платке повернулась и пошла от них слепой неуверенной походкой, то и дело оступаясь. Второй парень придерживал своего приятеля, встряхивая его время от времени; смотрел по-пьяному сосредоточенно и зло, говорил ему что-то почти на ухо, а гнилой, не слушая, всё разевал рот и всё наваливался, наваливался, подгибая ноги: "Да, твою мать,.. Я да ведь... Мне чего..."
Небо над ними посветлело, пелена не разошлась, но потеплела цветом, чувствовалась за ней солнце. Козырь мельком взглянул на парней, не прерывая paзговора с друзьями. Ардальон отвернулся от пьяных, отпил, вытягивая губы, из кружки с пивом: ёрш оставил напоследок.
Полез за папиросами, смеясь про себя: "Ещё б "тамяночки" оставили - совсем 6ы шик." В эту секунду сзади охнули, раздался сочный звук удара – плюгавый парень звонко врезался затылком в шеренгу пустых кружек на стойке, локтем легко смахнув обе ардалъоновых. Пиво хлынуло Ардальону прямо на штаны, одна кружка больно стукнула по колену; он отскочил в сторону, толком не поняв в чём дело. Левой ноге сразу стало мокро и холодно. Ардальон расте¬рянно потрогал штанину - насквозь.
Парень медленно сполз на землю, бессмысленно шевеля разбитой окровавленной губой. Козырь оглянулся на него и брезгливо отодвинулся. Парень всё прикладывал тыльную сторону ладони ко рту, а потом смотрел непонимающе на кровавые отпечатки. Ардальону захотелось садануть носком ботинка по этой пьяной роже, чтоб зубы хрустнули под ногой, а потом сесть рядом и заплакать от досады.
Второй парень подошёл, нетвердо склонился над дружком, спросил, с трудом выговаривая: "Ну, что? Ещё хочешь?" Сидящий на земле замычал разбитым ртом и замотал головой. Тогда второй, не разгибаясь, ударил ещё раз, кровавя об него кулак; спросил нетрезво: "Ещё?" Плюгавый опять замычал, прикрываясь локтями. Какой-то мужик шагнул было к ним, дотронулся до второго: "Да хватит тебе". Тот поднял на мужика осоловелый взгляд, сказал просто: "Пошел!» и опять склонился к другу: «Ешё?» Тогда отошли от очереди какие-то хмурые сердитые работяги в спецовках и ватниках, ухватили его под-руки, отрывая от плюгавого: "А ну, хорош! Завязывай!"
"Чего? - начал вяло выгибаться, дёргаться пьяный парень. - Чего хватаете-то? Хочу - бью! Может, он брат мне?"
Ардальон отвернулся от них, потряс мокрой ногой. Подошёл, что-то бормоча, старый татарин, нагнулся за упавшими кружками.
"Что, Ардальон, попил пивка?" - крикнул издали Миша-Улыбочка.
Ардальон не ответил, поплёлся прочь, мимо шевелящейся очереди, свернул за угол. Ему как-то сразу стало совсем худо, как головой в стенку упёрся; наползла безвыходная зимняя тоска. Ардальон подошёл к закусочной, присел сбоку на высокое крыльцо, застыл оцепенело, глубоко засунув руки в карманы, втянув голову.
Снова зябко посерело. Рынок начал оживать, обед кончился. Потянулись по магазинам люди, загрохотали за спиной щеколды отпираемой двери, пах¬нуло тёплым мясным духом. Красномордая баба подтащила на санках мешок семечек с воткнутым в них стаканом, стала на углу, отфыркивая обветренными губами мокрую шелуху.
Ардальон сидел не шевелясь, только чуть вздрагивал, смаргивая, когда хлопала дверь закусочной. Если ему чего хотелось - так это лечь прямо на снег, свернуться клубочком, спрятать голову и лежать так ничего не видя, не слыша, не чувствуя. Он уставился себе под ноги, на вдавленные в снег, растоптанные окурки, затылком ощущая, как наваливается, давит на него серая постылая безвыдоходность. Думать не было сил - хоть ляг и умри. Пло¬хо. Откуда-то сбоку доносились людские голоса, шум, обдавала время от времени тяжёлой волной тепла и кухонных запахов отворяющаяся дверь заку¬сочной; на улице опять похолодало, воздух стал суше и острей. Два мужика остановились возле крыльца, разговаривая: «Надо бы ещё лу¬ку купить», - услышал Ардальон.
Ардальон поднял голову, посмотрел на них тяжело: один маленький, пуза¬тенький в ондатровой шапке и с авосечкой, а второй Феногенов. Феногенов стоял к Ардальону боком - пополневший, видный, хмурился, вспоминая - нужно ли покупать луку или нет, "Не узнаёшь?", - спросил Ардальон устало.
"Что?" - рассеянно и небрежно обернулся Феногенов. "Не узнаёшь? – сказал Ардальон. – Ну, да ладно, Кеша, ладно".
Услышав свое имя, Феногенов встрепенулся, чуть склонился к Ардальону, сощурился, узнавая, осторожно догадался: «Володя? Ардальонов?» Ардальон слабо улыбнулся, попробовал подняться eмy навстречу, но вдруг покачнулся, привалился спиной к стене. Феногенов замельтешил испуганно, ухватил его под локоть: "Что ты, Володя? Что с тобой?" - и заглядывал по своей давней привычке в глаза, приближая лицо, теперь раздобревшее, а раньше дёрганное неуверенное, с тонким прямым носом. Мельком скользнул Ардальон по феногенову спутнику: тот кривился понимающе: вот-вот скажет: "Что с ним, что с ним? Да пьяный он, наверное".
Ардальон перевёл взгляд на Феногенова, объяснил вполголоса: "Да голова закружилась. Я, понимаешь, ничего не ел с утра».
Феногенов обрадовался, засуетился, теряя солидность: "Это мы сейчас, поедим. Перекусим сейчас. Чёрт, где же тут столовая какая-нибудь?" - он вертел головой, не выпуская ардальонова локтя, "Да вот закусочная", - негромко сказал Ардальон, кивая на дверь за спиной. "Вот кстати. Ну так пойдём, пойдём, - Феногенов обернулся к своему спутнику. Пойдём, Игорь Сергеевич". Игорь Сергеевич с сожалением и нехотя пошёл следом. "Да мы ненадолго, - оправдывался Феногенов, поднимаясь на крыльцо. - Перекусим, поговорю вот с Володей. Мы с Володей старые знакомые, да, Володь? Мы с ним вместе в музучилище...", - они вошли внутрь.
Тесная людная закусочная сразу оглушила своим текучим гулом: изредка всплескивал обрывок фразы, звон стакана - и вновь тонули в ровном неумолчном шуме. Курить здесь не полагалось, но все дымили исподтишка, под столами и в воздухе колыхался сизый полог дыма, от которого тусклые лампы точно жмурились - в помещении было темновато. Ардальон шарил по залу глазами, чуть подрагивая: только попав в тепло он почувствовал, как окоченел. Теперь оттаивал и его бил короткий электрический озноб. Ардальон, наконец, зацепился взглядом за свободный столик в дальнем yглу: "Вон там нет никого, пойдёмте". Он затаённо оглянулся на Феногенова - не передумал? Но тот только щурился в струящемся дыму и кивал головой. Окаменевшее лицо Игоря Сергеевича торчало из-за его плеча. "Ты-то только не лезь", - с ненавистью подумал Ардальон, отвернулся и стал протискиваться между столиков. Феногенов начал пробираться за ним, а следом Игорь Сергеевич, высоко подняв авоську, будто шёл вброд через реку.
За столиками галдели мужики, пили, закусывали. Ардальон успел заметить - в закусочной есть вермут. "Возьмёт, - подумал. - Должен взять".
И оглянулся на ходу. Феногенов продирался через дымный зал, неуверенно оглядываясь, и на его потолстевшем лице проступало знакомое растерянное выражение. Ардальон помнил его совсем мальчишкой - длинноносым, злым. Он уже тогда заглядывал при разговоре в лицо, но, не извиняясь глазами, как сейчас, а настороженно, точно хотел уличить в чём-то, поймать.
Ардальон поступил в музучилище после армии, Феногенову, выходит, было тогда всего лет семнадцать. "Сколько же eму сейчас? - считал Ардальон. - Молодой ещё. А раздобрел - ишь ты".
В училище Феногенов был, наверное, самым тощим, каким-то ломким – плюнь - перешибёшь. Крысился всё время, аж глаз дёргался, но ему прощали - как же, талант. Иногда только проступало на лице это вот растерянное выражение, будто проснулся в чужом доме, но тотчас срывал его, вскидывался подозрительно. Да когда играл - вроде светлел. А уж играть - играл, тут ничего не скажешь. "Надежда училища"... Адальон вспомнил давние дни, высокие классы с окнами в парк, вроде всё это не с ним было. Конечно, времени-тo сколько утекло.
Поступали он и Лёша Попов, по классу баяна - из одной деревни. Ардальон, правда, старше - отслужить успел, да в город переехали с матерью по¬раньше. Он-то проскочил, а Лёшу не взяли, и зря - играл вечерами - за¬слушаешься. Утонул потом.
"Ну, так, как ты? Как живёшь? - Феногенов протиснулся к столу, сел. - Работаешь?". Игорь Сергеевич опустился на самый краешек стула, чтобы видно было - ненадолго, на одну минуту. "Да я-то что...", - сказал Ардальон, продолжая стоять. Феногенов опомнился, оглянулся, привставая: "Где тут касса? Надо выбивать, да?" - в руках он трепал ветхую, влаж¬ную от старости пятерку. "Да я возьму, - готовно протянул руку Ардальон. - Вам что?" "Нет, нет, - встрепенулся на стуле Игорь Сергеевич. - Нам не надо. Мы уже скоро идём". "Да мы не будем, - вроде виновато улыбнулся Феногенов. - Ты возьми себе что-нибудь". Арцальон молча кивнул, принимая пятёрку, и, повернувшись, стал пробираться к кассе, колыша дымную за¬весу над залом. "Ну, подвернулся", - билось в голове. Ардальон чувствовал, как дрожит что-то иод ложечной, точно рыба на натянутой леске. Азартная какая-то радость росла в груди, но он заталкивал её поглубже внутрь - не спугнуть бы, не сглазить. "Подвезло, - думал. – Теперь главное - не упустить». И мелко тряслись руки.
Он щурился, мимоходом вглядываясь в размытые полутьмой лица мужиков за столиками - может, кто знакомый попадётся. Забегаловка нетрезво гомонила, грохотала посуда, в углу отрывисто рявкала касса. Ардальон протиснулся через плотную очередь, пробрался к меню на стенке, прочитал его внимательно сверху донизу и пристроился в хвост, за длинным железнодорожником. Очередь двигалась медленно, Ардальон отыскал глазами свой столик в углу: Феногенов что-то говорил Игорю Сергеевичу, приблизив к нему лицо, видно, оправдывался за Ардальона.
"Ладно, - он отвернулся от них. - Пятёрка обломилась. Сдачу считать постесняется: сколько ж оставить? Котлеты, значит, 24 копейки да кофе 10 и хлеб - 4, итого 38 копеек. Четыре шестьдесят две остаётся - полтинник отдать и самый раз". Ардальон заулыбался про себя своим вычислениям - так складно получилось четыре двенадцать.
"Ну, это он, конечно, сразу просечёт, - Ардальон положил на пластмассовую тарелочку деньги. - Котлеты, значит, кофе - одно и хлеба два кусочка".
Молодая рыженькая кассирша небрежно откинула несколько костяшек на счётах, отсчитала сдачу и заиграла тонкими пальцами с коротко подстриженными ногтями на своём грохочущем инструменте. Касса заурчала, рявкнула, отрыгивая язычок чека. Кассирша сорвала его, не глядя кинула в пластмассовую мисочку, поворачивая отрешённое лицо к следующему покупателю.
"Ну, и просечёт, - подумал Ардальон, отходя. - А чего он скажет? Ничего не скажет, промолчит. A чегo ему говорить-то, ишь отъелся как». Он снова взглянул в угол, но теснящаяся очередь заслонила столик и оправдывающегося Феногенова, и сердитого Игоря Сергеевича.
Ардальон подошёл к окошку раздачи, захватив мимоходом вилку. Народу здесь было немного - толпились в основном возле буфета, за красным. Ардальон склонился к окошку, протягивая зубчато надорванный чек.
На той стороне, в голубом кухонном тумане, как во сне, неясно, снова¬ли повара, откидывая шипящие крышки котлов, тяжело ворочая половни¬ками с длинными ручками в своём вареве. Звуки раздавались чуть приглушённо, звенели стаканы на мойке, грохали тарелки, перекликались подавальщицы. Рыхлая, разгорячённая баба с мокрым лицом протянула ему стакан и тарелку, отирая тряпкой лоб. Арадальон выпрямился, как вынырнул - в зале всё также шумели, кто-то запел было козлиным голосом и тут же притих. Муторно и притягательно пахло разлитым вермутом.
Ардальон высоко поднял тарелку и обжигающий стакан, двинулся к столику. Стакан он прихватил двумя пальцами, чтобы не рассыпать за¬жатые в кулаке деньги. И только вплотную подойдя к своему месту, опом¬нился: "Мать моя! Как же я их в карман переложу при нём?"
Ардальон оглянулся отчаянно - куда бы на секунду поставить посуду, заме¬тался ищущим взглядом, краем уха слыша знакомый смущенный голос: "...из деревни, из простой совсем семьи, но задатки некоторые были. 0н уже тогда пить начал, его отчислили, по-моему, со второго курса. Понимаешь, мне просто...» - и Феногенов, поднимая глаза, наткнулся на цепко застывшее от испуга Ардальоново лицо. Они молча смотрели друг на друга, Феногенов сощурился виновато, извиняясь взглядом за свои слова. Ему стадо совсем не по себе - видно решил, что это именно они произвели на Ардальона такое впечатление, он отвёл глаза, пос¬мотрел растерянно на Игоря Сергеевича. Ардальон медленно поставил тарелку и стакан на стол, сглотнул и честно положил. деньги рядом, не отрывая взгляда от Феногенова. Но Феногенов не обратил на это внимания: мелочь и две смятые бумажки остались брошено лежать рядом со ста¬каном. Надежда ещё была. Ардальон ловко присел на стул. Покрутил в руках вилку. "Да ты ешь, - встрепенулся Феногенов. - Чего же ты?"
Ардальон благодарно кивнул в ответ и быстро склонился над тарелкой. Он торопливо переломил вилкой горячую котлету, томно исходящую мяс¬ным паром и запахом, запихнул в рот разваренный сочный кусок, под¬цепил вслед сухую горстку безвкусной, как семечная шелуха, гречки, откусил хлеба. Потом, осторожно вытягивая губы, хлебнул обжигающего густого помойного кофе. Застыл на секунду, прожёвывая, и пошёл наворачивать, искоса поглядывая от тарелки на Феногенова и Игоря Сергеевича. Желудок с непривычки быстро тяжелел. Ардальон понемногу теплел, вроде бы даже захмелел с голоду. Игорь Сергеевич то и дело шевелился на стуле, будто у нег зад затёк от долгого сидения, смотрел пристально на Феногенова, желая привлечь его внимание, но тот, забывшись, уставился на Ардальона с бабьей жалостью. Потом, смутившись, отвёл глаза и напоролся на свирепый взгляд своего спутника и сразу очнулся, выпрямился, кашлянув, заговорил казённым голосом: "Так что ж ты, Володя? Как живёшь?» Ардальон медленно отложил вилку, оставив на тарелке кучку гречневой каши, боялся про себя, что, как кончит есть, Финогенов поднимется и уйдёт насовсем. Почувствовал - прохладно потеют ладони: «Дa сам видишь, Кеша, как я», – заговорил, темнея лицом, только проникновенно потеплел его голос при феногеновом имени, а сам шарил в тёмной пустоте, отыскивая судорожно нужные слова. И вдруг рубанул спасительно: «Пью».
Сказал это прямо, махом, сам того не ожидая, будто кто дал ему по спине, и слово выскочило, как застрявшая кость из горла; сказал и с испугался. Но тут же его сорвало и понесло, почувствовал, что наливается какой-то злой и цепкой силой, говорил, глядя Феногенову в глаза: "Да, пью. Так что, Кеша, я теперь алкоголик. Ты не смотри так: всё правильно - алкоголик, пьянь. Ты вот, к примеру, музыкант, лауреат поди чего-нибудь, - Феногенов хотел было что-то вставить, но ардальонов напор смёл эту попытку. - А я вот подзаборник. А ведь были и мы рысаками, а, Кеша? Ты вспомни училище. Ты, конечно, талант, тебя тогда ещё "надеждой" все звали, но ведь ты сам сейчас сказал, что и у меня были задатки. Помнишь, что обо мне Кучеров говорил? А Жалейко? Мог из меня выйти толк, мог. А я вот теперь какой, вот он я, весь тут. Да, я из деревни, из простой семьи, но я зубами грыз, когтями продирался, ан нет, сломали». Он смолк на рваной высокой ноте и продолжал спокойнее: "Сломали на полпути. И если я теперь чего хочу, Кеша, так это выпить за встречу с бывшим однокашником, хотя наши пути и разошлись, да и вообще..." - он замолчал, потом поднял грустные глаза на Феногенова. Многоголосый шум забегаловки заполнил паузу. "Эк я вывернул", - восхищённо улькнуло где-то в глубине.
Лицо у Феногенова потерянно расползлось, он шевельнул губами, после закивал виновато: "Ну, конечно, Володя, купи чего-нибудь, ес¬ли хочешь. Тут кажется есть вино?" Игорь Сергеевич, молча отвернулся
Ардальон чувствовал себя так, будто в тёмной дымной забегаловке вдруг включили весёлую музыку. Он лихо проталкивался к буфету, позванивая мелочью в кулаке, аккуратно, но уверенно раздвигая плечами толпу. Возле самого прилавка толклись, налезая друг на друга, мужики, большей частью поддатые, норовили просунуться без очереди, тянули че¬рез головы руки с зажатой мелочью, как утопающие из воды к шлюпке, орали, стараясь привлечь внимание продавщицы: «Наташ! У меня без сдачи, дай бутылочку, Наташ! Наташ..." Какой-то красномордый пенсионер в круглых очках загородил широкой спиной проход и кричал домоуправским голосом: «Не отпускайте без очереди! Ну, куда лезешь? У всех без сдачи! В очередь давай, в очередь!"
Ардальон краем глаза приметил несколько знакомых физиономий, но не поздоровался, отворотил лицо. Он ловко растолкал мужиков, нава¬лился на покатую витрину, за которой пестрели в вазочках конфеты, торчало ненужное шампанское в мятой фольге; встрёпанная Наташа за прилавком только успевала отсчитывать деньги да нагибаться за следующей бутылкой, будто земные поклоны била. Ардальон нацелился, ухватил её за руку и вложил прямо в кулак деньги: "Две бутылочки, Наташенька..." "Почему без очереди?!" - загремел сзади пенсионер, ко¬лыша плечами толпу. Ардальон коротко оглянулся, выдвигая челюсть: "Глохни, старпер!"
Наташенька посмотрела на него смурными от усталости глазами и послушно подала две 6утылки. "Спасибо, родная", - успел выкрикнуть Ардальон, которого уже оторвало от прилавка, сдавило как бревно в ледоход, понесло в сторону. Он выбрался из толкучки, пихаясь локтя¬ми, остановился возле умывальника, пряча одну бутылку во внутрен¬ний карман. Из мутного зеркала над раковиной бледно выглянуло знакомое лицо. «Живём, Ардальон!» - сказал он. Прихватив на раздаче три чистых стакана, Ардальон пошёл к столику.
Феногенов и Игорь Сергеевич молчали. Игорь Сергеевич уставился в стол перед собой, не поднимая глаз. Феногенов сгибал и разгибал сильными музыкантскими пальцами вилку. Ардальон со стуком выставил бутылку на стол: "Вот! Взял". Феногенов кивнул смущённо, видно не зная, что сказать. Игорь Сергеевич и не пошевелился.
"Вот зараза", - ругнулся про себя Ардальон, опускаясь на стул. Он расставил стаканы, но Игорь Сергеевич тут же отодвинул свой далеко на другой конец стола, буркнув: "Я не буду".
Ардальон взглянул на него с насмешливой печалью, качнул головой и принялся откупоривать бутылку. Феногенов взял стакан, повертел в руках, поставил, не зная, как себя вести. Он попытался поймать взгляд Игоря Сергеевича, но тот с раздраженной сосредоточенностью всматри¬вался в хмельной зал.
Ардальон видел всё это и продолжал молча сдирать целлулоидную тyryю пробку, как приросшую к бутылке. Наконец сиял, потянулся с бутыл¬кой к феногенову стакану. "Мне немного, чуть-чуть, - вскинулся тот. - Нам, понимаешь ли, надо зайти ещё в одно место..." Ардальон серьёзно кивнул, обрывая его, и наклонил бутылку. Вермут забулькал толчками густой струей, как кровь из вены. "Хватит, хватит», - заспешил Феногенов, защищая ладонью свой стакан. Ардальон налил в свой, щедро, до краев и отставил бутылку. "Ну, что, Кеша, за встречу, как полагается", - он твёрдо посмотрел на однокашника, и глаза у Феногенова заторопились смущённо и виновато - Ардальон только чуть дрогнул понимающе губой.
Он вздохнул, поднял стакан и опрокинул его в себя. Густой лекарственный привкус вермута свёл глотку, рвотно дёрнулось где-то в животе, с трудом принимая первую порцию мутной краски. Ардальон затряс головой, приоткрыв рот: "Микстура". Выдохнул и полез за папиросами.
Феногенов только пригубил - Игорь Сергеевич при этом поглядел на него с презрительной жалостью и снова отвернулся.
Ардальон достал папиросу, прикурил. Тепло обволакивало желудок, а в голову как-то сразу ударило.
Ардальон расслабленно и облегчённо откинулся на спинку, высоко выпуская в потолок густую струю дыма, который войлочно окутал жёлтый светильник над головой.
В закусочной прибавилось народу, стало шумнее, тесней. Потемнело. Где-то далеко, за застекленными окнами забыто серел из последнем издыхании зимний день. Кругом говорили оживлённо и дружески, забега¬ловка шумела, как морская раковина, и только за их столиком угловато молчали.
Феногенов всё так же щурился на другом конце стола, как подслепова¬тый кутёнок, и Ардалъону стало смешно на него смотреть. Он улыбнулся старому однокашнику, но в следующую секунду упёрся взглядом в гранитный профиль Игоря Сергеевича. Вздохнул про себя насмешливо и снисходительно: "Эх, чудо... - и снова поднял глаза на Феногенова. - Вот такие, Кеша, пироги. Шли мы когда-то с тобой в ногу, были равноправные граждане, а вот теперь, к примеру, друг твой воротит от меня лицо и думает: чего это я торчу здесь битых полчаса с каким-то алкашом и опаздываю, куда мне там надo. Hет, нет, молчи, Кеш, молчи. Ведь всё правильно. Шли мы когда-то в ногу, да вот меня шваркнуло об стенку и броси¬ло невесть куда, а ты пошёл себе своей дорогой, не оглядываясь. А ведь мог бы и я - музыкантом, мог бы тоже в консерватории, там... Сам говорил - были задатки. Ты вон сейчас где, а где я…", - он умолк, сосредоточенно скатывая хлебный шарик. Потом бросил это занятие и плеснул себе в стакан ещё вермута: «Нет, музыка наша меня кормила ещё. На свадьбы приглашали играть, играл в оркестре. В похоронном, на барабане. Выгнали. Ну, и шут с ними. Короче, дошёл я, видишь, до какого состояния. Нет, вы вот, Игорь Сергеевич, можете сразу сказать - чего это он, никак жаловаться вздумал? Сам виноват. Сам, мол, пьёшь, сам тунеядствуешь, так сиди молчи. Но жизнь! Жизнь она, Кеша, сама по себе, она с нами не считается. Колесо Фортуны. Мы вот с тобой, мы, как братья по крови, мы лезли на одну гору, Кеша! Меня, вот, столкнули... Ну, и шут с ним. Выпьем, Иннокентий», - попросил он смиренно и с чувством, поднял стакан на уровень глаз. Вино было глухого, почти бордового цвета. Ардальон кивнул однокашнику и сделал два оглушающих глотка. Он зажмурился на секунду, окунулся в багровую темноту, точно в вермут нырнул, пережидая пока уляжется во взбудораженном желудке вино. Открыл глаза.
Струящийся свет и струящийся дым плыли над хмельными головами, чужие лица за колеблющейся завесой дыма казалось тоже колебались в сизом сумраке, ухмыляясь и дразня. В груди теснилась, сосала тягучая и сладкая обида. «Да, столкнули. Ты говоришь - тогда yже пить начал – эх, Кеша, да разве в этом дело… Хочешь правду?" - Ардальон навалился на стол и, лучисто щурясь, пристально заглянул Феногонову в глаза.
Феногенов неловко шевельнулся на стуле, - «Нет, ты правду хочешь? Слушай, помнишь Фрайермана, Фимку? Ну, помнишь? Он стучал на меня, закладывал, врал… Добился своего, падаль. Он же завидовал мне, интеллигенция хренова, вот и рыл яму. Всю жизнь мне поломал, морда гнусавая. Они все против нас. Эх, Кеша… - Ардальон тонко закусил губу, отводя повлажневшие глаза, потом опять трепыхнулся. – Ты, может, не веришь мне? Ты сразу скажи».
"Да что ты, Володя, - правильным голocом ответил Феногенов. - Я всё понимаю».
«Кеша, дружбан! Ты-то как?» - чуть не запел Ардальон, откачиваясь обратно на спинку стула, обмякая.
«У меня всё хорошо, - Феногенов смотрел немного в сторону, не цепляя ардальонова лица. – Я окончил консерваторию, областную. Работаю вот в ДК. Руковожу оркестром русских народных инструментов. Если что потребуется – заходи. Нет, действительно, заходи», - прибавил он голосом, в котором сквозила надежда. Игорь Сергеевич дрогнул по-собачьи, вроде даже подался вперёд, чуя развязку. Ардальону, как наждаком по душе провели, справедливая горечь сморщила лицо: «Кеша, Кеша… Я-то, дурак, думаю: вот Кеша, старый друг, протянул руку, не побрезговал, а Кеша не знает, как отделаться… Я же вижу. «Заходи», всегда так откупаешься, Кеш?» - он провёл потной ладонью по разгорячённому лицу.
«Нy, что ты, Володя, я ведь без всякой задней мысли..." - Ардальон, не слушая, вытаращил по-совиному глаза, бессмысленно отключившись, уставился в колыхаюшийся зал, подумал слабо: "Повело".
Забегаловка гудела, как осиное дупло, грохотала, хлопала дверями, смеялась, пьяно горланила на разные голоса. Незнакомые лица кривлялись в пляске теней, корчили рожи. Где-то далеко, на другой, не ардальоновой стороне, оправдывался жалеющим голосом толстый Фсногенов, смешно и противно. Вдруг из табачных сумерек вынырнула без всплеска знакомая идиотская физиономия: Гена Бороздин навис над столиком, размазывая по лицу свою губастую улыбочку.
"Здорово, Гена! - будто проснулся Ардальон, обрадовался ему, как род¬ному - какой-никакой, а свой. - Присаживайся. Выпить хочешь? А когда ты не хочешь?.."
Гена аккуратно присел на стул, подобрав полы пальто, выражением лица извиняясь перед незнакомыми солидными людьми за Ардальона. Тот вызывающе поворотился к Феногенову: «Это мой друг, Бороздин Гена. Или, может, не нравится? - сполз взглядом на Игоря Сергеевича. - А тебе, Игорь Сергеевич, дpyr мой не приглянулся? Ты лицо-то не вороти, смотри да запоминай. Вам хорошо в ондатрах. Хорошо, а? У меня вот корки хлебной в доме нет, за квартиру полгода не плочено, а они в ондатрах. Брезгуют простым человеком - ах, ах, интеллигенция!" - он язвой выгибался над столиком, стараясь перехватить убегающий в негодовании взгляд Игоря Сергеевича. Гена дёргал его за рукав, басил под сурдинку: «Да кончай ты», - а у самого глаза жадно и скандально настораживались, следили.
"Нет, я скажу, - Ардальон выпрямился, вроде вширь раздался. - Вы вот здесь: алкоголик, пьяница и всякое… Умные очень. А ты вспомнил хоть обо мне когда, лауреат? Ты мне руку дружеской помощи протянул? Не-ет, вы только радуетесь, когда сосед тонет... - он запнулся, потеряв нитъ, помолчал секунду и, обмякая, повернулся умилённо к Гене. - Да ты пей, Гена. Счас я тебе налью, - он широким движением перевернул бутылку, выливая оставшийся вермут в стакан. - Пей, не обращай на них внимания".
"Пошли", - приказал Игорь Сергеевич, вставая, вырастая неожиданно над столиком, и дымный полог обиженно закачался вокруг него. «Одну секундочку, - Феногенов достал бумажник, покопался в нём; Гена Бороздин равнодушно отвернулся, а у самого затылок насторожился – вот-вот глаза прорежутся. Феногенов достал красненькую: "Вот, у меня с собой только десятка, возьми, сочтёмся как-нибудь, Заходи ко мне обязательно, постараюсь помочь. И не пил бы ты больше", - он неприязненно посмотрел на Гену.
Ардальон принял бумажку, не дрогнув; скосился на музыканта иронически: "Уж я сам, Кеша, сам решу, когда мне пить, а когда не пить. Спасибо. Отдам при первой возможности", - он говорил, уже не глядя на Феногенова, путающимся языком.
Феногенов постоял нерешительно возле столика, где-то сбоку от Ардальона и пошёл догонять спутника. Они ушли, рассеялись в дыму, будто их и не было вовсе.
Ардальон поднял глаза на красную генину рожу; тот уже слизывал cвоим здоровым, как портянка, языком бордовые вермутные усы, отставил пустой стакан. "Ишь, когда успел?" - удивился Ардальон. "Долго ли умеючи", - Гена гыгыкнул отрывисто, как жеребец, прилип глазами к собутыльнику. "У, хитрая морда, - мутно подумал Ардальон. - Сел на хвост".
Гена Бороздин растёкся в улыбочке, подмигнул сморщенно: "Чего, возьмём ешё бутылочку? От чирика не убудет". Ардальон хмыкнул независимо и с превосходством, выговорил ласково: "У тебя, Гена, мозгов - дерьма лопата. Чего нам брать, у нас всё есть", - и неловко выволок из внутреннего кармана застрявшую бутылку, бухнуд на стол. «Ардальоша…» - пропел Гена радостно, подхватил пузырёк, вцепился зубами в горлышко, сдирая пробку. Выплюнул её на пол, разлил по стаканам: «Ты, Ардальон, - молодец, чего-чего, а раскрутить умеешь. На вот, закусь, - достал из глубокого кармана две раздавленные конфеты в грязных обёртках. – Нy, давай, за тебя, Ардальоша!"
На этот раз Ардальон пил долго, трудно глотая, стараясь не вдохнуть мутящий вермутный дух. Изнутри подступало к самому горлу, чувствовал, что может пойти обратно, но переборол себя, допил до конца. Отставил стакан, зажался, не дыша, выкатив слезящиеся глаза.
"Плохо пошло? - запричитал Гена, закрутился. - Ты закури, полегчает. На-ка, у меня «Прима». Конфетку возьми". Ардальон раскрутил зубами бумаж¬ную обёртку, раскусил карамель, размазывая по нёбу горьковатое повидло. Отпустило. Ардальон ухватил губами мятую сигарету, слабо и слюняво, слепо потыкался в огонёк спички. Гена всё зудел что-то невнятное, зал плыл и покачивался, в голове покачивалась, клубясь, пьяная муть. Ардальон поте¬рял руки, чуть не ткнулся мордой в мокрую крышку стола, вовремя подхватился, вздёрнулся: "Ну?" Опять возник Гена Бороздин, всё предлагал чего-то, звал. Ардальон, не думая, согласно уронил голову: "Пойдём!"
Гена поднялся, навис над ним выжидательно. Ардальон, упёршись кулаками в стол, оторвал отяжелевший зад от сидения, постоял так, набычившись, привыкая к вертикальному положению, и распрямился, вырастая над заполненными столиками, над двигающимися, шевелящимися головами, от которых рябило в глазах, но пол под ногами оказался неровным, стол качнулся на Ардальона, ткнулся в ноги, точно хотел свалить исподтишка самбистским приёмом. Гена тут же подхватил под локоть, придержал, выставил свою мутную poжy с убегающими глазами: "Что, Ардальоша, прибалдел?"
Ардальон отрицательно тряхнул головой, отстраняясь, отодвинул ногой стул и шагнул вперёд. Он шёл в зыбком сумраке через грохочущий зал, то и дело неуверенно хватаясь за спинки стульев, за чьи-то плечи: серые от дыма лица вздёргивались ему вслед, неслышно ругаясь сердито разинутыми ртами. Пол был нетвёрдым, кренился, но Гена Бороздин верно проталки¬вался следом, поддерживая в нужный момент, огрызаясь за Ардальона, как- то особенно ласково причитая в ухо: "Ничего, выйдем на воздушок – отойдёшь. Освежишься. Душно здесь". А глазки у него тусклые, как отполированные камешки, ненадежные. Ардальон понимающе оборачивался, грозил хитро, и Гена тут же готовно хохотал, показывая крупные зубы, запрокидывая голову. Ардальон угасал, шёл, насупившись, дальше.
Наконец добрались до выхода. Ардальон запутался в дверях, но кто-то с силой пихнул его в спину напоследок, и он наружу, Гена Бороз¬дин выскользнул боком вслед за ним. Дверь коротко хлопнула, как крышка рояля, твёрдо припечатав пьяную колготню подгулявшей забегаловки, и сразу наступила тишина. Молчал опустевший, рынок только с привокзальной площади доходили приглушённые всплески неясного шума. В воздухе точно развели фиолетовые чернила, очертания предметов стали мягче.
Ардальон остывал. Предвечерний лёгкий мороз остудил его разгорячённые щёки, будто кто-то невидимый положил ему на лицо прохладные ладони. Он глубоко и благодарно вдыхал разреженный очищающий воздух.
Гена нетвёрдо спустился по обледенелым ступенькам и, подняв голову, сказал оттуда, снизу: "Слушай, ты - дурик. Какого ж хрена ты вермут этот поганый брал? Он же здесь с наценкой. Надо в "Гастроном" идти, там "лучистое" есть, "огнетушители"». Ардальон не ответил, постоял, вроде при¬слушиваясь к чему-то, трезвея. Потом осторожно спустился с крыльца, улыбнулся ни с того, ни с сего, кивнул Гене: "Hу, так пом". Гена оскалился обрадованно, и они поскрипели по лиловатому снегу с рынка.
Они пересекли суетящуюся привокзальную площадь, на которой переваливаясь и сигналя, разворачивались автобусы, уже зажегшие в предвечерней дымке свои лучистые щурящиеся фары, вышли на тишайшую старую улицу, почти безлюдную и снежную.
Заштрихованная ветвями деревьев, кровожадно наливалась на другой стороне красным неоновым светом вывеска "Мясо". Ардальон чувствовал, что мир снизошел на его душу, установилось долгожданное равновесие. Ему захотелось обнять эту вот старую липу, прижаться лицом к её шершавой коре и заплакать от любви. Он шёл, расслабленно по-шатываясь, всей душой впитывая хмельную благодать; даже Гена, бормочущий что-то рядом, не был сейчас противен.
"С тылу, - слюнявил Гена, - с тылу надо брать - на прилавке-то "лучистого" нет. Я один пойду, сделаю, а ты во дворе обожди".
Они свернули в проулок, заваленный почерневшими ящиками, бочками с проломанными рёбрами - сюда выходил служебный ход "Гастронома". Ардальон отдал Гене червонец, и тот мгновенно исчез за тяжёлой дверью, будто его воздухом втянуло.
Ардальон остался один. Он сладко прикрыл глаза, улыбаясь, будто прис¬лушиваясь к чему-то. В тесный задний дворик, загромождённый темнеющими кучами тары, исподволь просачивался вечер. Серые этажи уходили высоко вверх с четырёх сторон, пролёты железных пожарных лестниц, загаженных голубями, кружили голову, да торчали в небо разинутые горла водосточных труб. Света в окнах ещё не зажигали. Ардальон слабо опустился на металлическую магазинную тележку, брошенную у дверей, хотел закурить, но не нашёл спичек. Долго смотрел непонимающе на пустой коробок, потом хмыкнул: "От ведь..." - удивлённо и радостно, а коробок бросил. Что ли от избытка чувств похлопал благодушно ладонью по вросшей рядышком в землю чёрной бочке, как по округлому твёрдому бабьему заду.
Из дверей вдруг обдало светом - Гена Бороздин торжествующе вскинул руку с бутылкой 0,8: "Гуляем, Ардальоша! Держи сдачу, всё до копейки - можешь не считать, ха-ха". Ардальон, нетвёрдо пошатнувшись, выпрямился ему навстречу, и Гена ссыпал в подставленные руки мелочь и скомкан¬ные бумажки – Ну, пшли, пшли. Ты что - здесь хочешъ? Не, Ардальоша, здесь несолидно, - Гена размашисто мотал головой, перед лицом, как метроном покачивался отрицательно его палец. - Надо ж хоть отойти малость, или мы не люди?.. Да погодь ты, дурак". Ардальон сосредоточенно засовы¬вал бутылку во внутренний карман, серьёзно, широко поставив ноги, но никак не мог попасть, промахивался раз за разом. "Чего ж ты, Ардальоша, как мальчик, - куда надо попасть с первого раза не можешь, а? Дай-ка карман оттяну - пропихивай, ну! Вот, а ты боялась. Ну, пошли, Ардальоша, топ-топ", - он ласково обхватил Ардальона за плечи, стронул его с места; через тёмную подворотню вышли на улицу. Ардальон ощущал под сердцем приятную оттягивающую тяжесть бутылки. Он шёл свозь манящие сумерки, в начинавших разгораться фонарях клубился сиреневый туман, плыла у плеча красная генина рожа.
"О! Давай во двор", - хлопнул по плечу Гена. Они свернули в огромный, пустой двор, полудвор-полупустырь, с одинокими футбольными воротами, прямоугольно чернеющими на снегу, со множеством разномастных заплатанных гаражиков, сараев, голубятен, теснящихся поближе к домам.
На другом конце двора желтела кирпичная трансформаторная будка. Грязная тропка волочилась по ровному снегу, сквозь который проступал фиолетовый вечерний свет.
"Ну и где ж здесь пить? - ткнулся вопросом Ардальон. - Уюту нету".
"Самый уют. Хочешь за гаражи, а хошь - за будку, вон. Вперёд, орлы!"
Гена Бороздин с пьяной уверенностью зашагал по узкой тропинке, Ардаальон, оступаясь, потопал за ним. Пересекли двор, свернули за будку. Место было не ахти: прямо на них смотрел старый двухэтажный дом, в котором уже зажигали свет. Жёлтые окна подчёркивали сгущающуюся темноту, мягко ложился, вроде припадал к снегу, искря его, сложный световой узор, "Чего это?" - мотнул головой на дом Ардальон, догнав Гену.
"А это уж по твоей части, Школа музыкальная."Ардальон глянул через плечо: за леденцовыми окнами ощущалась нестройная суета. Подумал: «А мы сейчас с Геной..." - и зашлось в груди в предвкушении.
"Ну доставай, что ль, - сказал от стены Гена Бороздин. - Я открою - у тебя зубы слабые". "Отолью сперва", - буркнул Ардальон, тоже отходя к бледно желтеющей стене, пьяными пальцами расстегивая ширинку. Неловко вывалил "хозяйство" и пошёл исчерчивать дымящейся струей нетронутый снег. "У, бесстыдник, - заухал обрадованно позади Гена. - Глядите на него, люди! Трасы… Трансформнаторную будку подмывает". "Цыц ты, - незло цыкнул Ардальон, заправил, что положено, на место, застёгиваясь. - На, вот, держи огнетушитель», — Гена принял "лучистое", завозился с пробкой. "Блоп», - внятно сказала бутылка, откупориваясь. "Ну, как будем пить?" - выставился Гена. Ардальон почесал грязным ногтем нос, решил: "Давай это...Не сразу. Куда спешить-то? В четыре приёма её оглоушим, ага?" Качнувшись, он упёрся ладонью в мажущуюся кирпичной пылью стену. Гена Бороздин расплылся: "Чур, по-первому!" А сам-то уже мёртвой хваткой вцепился в пузырь – не вырвешь. Ардальон махнул рукой, отстраняясь, окунаясь в хмель. Гена забулькал торопливо, как вода в ванной, зашипел, отрываясь. Ардальон слабо поднял голову, взял из его рук бутылку, сделал на пробу маленький сахаристый глоток. "Ого! Скрипка идёт!" - выкруглился куда-то Ардальону за спину Гена. Ардальон испуганно спрятал, укутал во внутреннем кармане бутылку, опасливо оглянулся через плечо: из-за будки вышла по тропинке девочка лет двенадцати, с футляром, худющая - одни ноги, трогательно кривоватые. Наплыла сбоку Генина рожа - в поросячьих глазках точно масло растеклось, резинит слюнявые губища в поганенькой улыбочке. Выкрикнул дурашливо, по-петушиному: - "Девочка, а девочка! Сыграй нам на скрипке! Дядя вот, тоже музыкаант..." - ткнул корявым пальцем в Ардалъона, лопаясь со смеху, и откачнулся назад в сторону - одна девочка осталась. Не ис¬пугалась совсем, наоборот, встала на тропке, подняла на Ардальона глаза и сказала объясняюше, отличническим голоском: «Это не скрипка, это альт".
Ухнуло что-то, оборвалось, беззвучно, но гулко, как громадный пласт снега. Не скрипка это. Альт. Не испугалась, главное, ответила, как учи¬тельнице. И стоит, смотрит снизу вверх, выжидательно, будто следующего вопроса ждёт, едва заметно покачиваясь. Или нет - это Ардальон покачивается, наклоняя к ней лицо, застывшее, сжатое, как кулак, испуганно-непонимающим взглядом ищет в девочкиных спокойных глазax - качается-покачивается белая плоскость, ненадёжная, как лист 6yмаги, качает Ардальона и девочку с альтом, выжидающе стынет над головой безликое небо - и вдруг лицо его начинает распадаться на глазах, теряя что-то неуловимое, пустеет взгляд; выкривив губу, откачнувшись, Ардальон влажной ладонью с силой толкнул девочку в лицо.
Тут же: шаг вправо - красное Генино лицо в ещё редкой темноте - не то, шаг влево, ещё, ещё. Скрип-поскрип, всё быстрее, быстрее через двор. Он бежал на нетвёрдых подгибающихся ногах по скользкой дорожке, растопыря для равновесия руки, бежал страшно, как от смертельной. опасности; полы пальто неразборчиво хлопали за спиной, бутылка, точно отплёвываясь, выплёскивала в подбородок липкое мокрое вино. Ардальон зажал её пальцем, стал шире отмахивать левой рукой, хрипло ухватывал губами воздух и срывались в темноту бледные клубки загнанного пара. А за спиной, тарахтел пьяный крик: "Стой! Гад! Гад! Бутылку оставь!"
Бежал тяжело и слепо, выскочил на редеющую огнями улицу, перебежал н подламывающихся ногах - дальше дворами, самому казалось - быстро, прыгало перед глазами неустойчиво: снег, дерево, стена, снег, снег, а со стороны - и не бежал уже, а падал грудью, вовремя выставляя ногу, не бежал - спотыкался нелепо.
"Что ж это? Что ж это, что ж это?" - Ардальон дёргающимся шагом пересёк узкий высокий дворик, расплывающийся в слабеющих глазах, ввалился в спасительный сумрак подворотни. Сырая темень заглотила его. Ардальон сделал ещё пару шагов, придерживаясь за холодную стену, стал, склонившись, упершись руками в кирпичи. Он хрипло отрывисто дышал, точно отхаркивая горлом седые клочья пара, пульс заперто барабанил в висках и плыли в глазах оплавленные багровые круги.
"Что ж это?" - потерянно шарил в черноте. – Как же это?" Отодрал руки от стены, сделал шаг вперёд еще. Неясно темнели в углу железные мусорные баки, впереди мутно высвечивался ход в следующий двор - тупиковый, кривой, как слепая кишка. Ардальона мотало. Он остановился около помойки, ухватившись руками за голову звеняще-пустую, только вертелось, верте¬лось бессмысленно: "Что ж это? Как это?"
Ардальоиа колотило, скрючивало, он весь сжимался, пытаясь унять дрожь. Темнота полнилась цветными дразнящими точечками. "Что ж я наделал, что ж я наделал…» и, забывшись, встряхивал головой, открывая в темноту глаза: «А что? Что я наделал-то? Что было?"
Скупо хрустнул иод ногой осколок стекла. В Ардальоне, точно пружина взвизгнула, распрямляясь: судорожно вытащил трясущимися руками бутыл¬ку, зашёлся в шепотке: «Вот она, здесь, расплескалась малость, да ничего, здесь она», - и запрокинул голову. Пил большими глотками, не чувствуя вкуса, захлебываясь; вино текло змейками по подбородку, мокро поблёскивая в темноте, мочило грудь. Жадно всосал булькающие остатки, выронил из рук бутылку: она кротко чокнула в темноте, раскалываясь надвое.
Ардальон оттёр губы, ступил вперёд; шаря перед собой вытянутой ногой, но его вдруг потащило вбок, шмякнуло в стену. Сыроватый стылый кирпич холодно приложился к горячей щеке. "О! - гулко шепнул Ардальон, посвечивая в темноте ищущими белками. - Ладны-ть". С трудом отклеился от стены - и пошло шатать из стороны в сторону, как грузовик по гололёду; выполз во двор, валясь вперёд, точно против ветра, остановился на посеревшем от ночи снегу, постоял, соображая. В голове текло что-то неясное, текло, кружась и расплываясь, как бензиновые пятна в мутной воде. Собрался малость, подумал решительно: "Ладны-ть, - качнуло назад, задрал голову, кособоко разевая рот. - Лучша не-ету таво цвету, когда яблоня..." - начал уверенно, в своём праве, но притих в недоброжелательной темноте, один на дне глубокого слепого двора. Мотнул головой, пошёл пьяно рыпаясь то вправо, то влево, налетая на углы и путаясь ногами в штакетнике. Из-под него брызнули в разные стороны две чёрные кошки, два клочка темноты."Иттить», - трудно вывалил Ардальон им вслед из непослушные губ. Где-то в глубине напоминающе свербило по-блошиному, но он старался не вслушиваться, гнал от себя тоненький внутренний зуд, слепо переставлял ноги.
Двор оборвался в темноту, потом где-то впереди снова зовуще засветилась, покачиваясь, одинокая лампочка. Ардальон, сопя, пошёл на неё. Выбрался в следующий двор, чернеющий глухими окнами, в которых дробился обнаженный свет жёлтой ночной лампы над подъездом. Ардальон, набычась, двинулся куда-то напрямик, но его вдруг больно кинуло грудью на подъездную дверь, оторвало от неё, поволокло вбок. Он запереступал, заперебирал ногами, теряя равновесие, отчаянно вскинул руки, охваченный смертельной жутъю падения, и земля, страшно кренясь, полетела на него. В последнюю секунду что-то перехватило его, тупо хрустнув рёбрами, обрывая дыхание: Ардальон, переломившись, повис на высоком штакетнике лицом вниз. Острый кол, ткнувшийся в живот, взбултыхнул в полном желудке вино, оно жидко плеснуло в глотку. Ардальон по-собачьи рыгнул, сблевывая лишней глоток, и остался слабо висеть на заборе. Перед глазами темнело на снегу кисло воняющее пятно, с губ свисала аж до земли, чуть покачиваясь, стеклистая нитка липкой рвотной слюны. В голове заяснелось и, шевельнувшись, ожила подшибленная память: "Чего-то натворил я... Чего ж было? - Ардальон пофыркал губами, отпле¬вываясь, потом встревоженно завозился, пытаясь снять с кольев своё тряпичное тело. - Что ж я наделал-то?" - припоминал он, но никак не получалось. Что-то страшное осталось там, в отпавшем обрубке памяти. Ардальон повалился со штакетника боком в снег, встал на четвереньки, постоял, опустив голову, и начал, покряхтывая, подниматься. "Что же я наделал-то?" - уже испуганно порыскал в пустой памяти, неизвестность холодила затылок, как шаги за спиной. Ардальон выпрямился, покачиваясь. Раздражал голый лучистый свет лампы справа - он сердито махнул на неё рукой. "Что же было? Что было?" - думал он, прохладно пустея; пьяный страх подкинул его, повёл неровным шагом вперёд, но возле подъезда опять настойчиво качнуло его к дверям. Ардальон, изучая, внимательно посмотрел на свои распухшие красные от снега руки и решительно взялся за ручку. Дверь неохотно и старчески заскрипела, закрываясь за ним, вдавливая его в бархатистую кромешную черноту, плотную, искристую, молчащую, будто уже наступила последняя человеческая тьма. Ардальон вскинул руки и не увидел их - у него не было больше тела, ничего не было кроме страшной сутолоки мыслей: "Что же наделал я? Что было?.. Подрался... Или чего? Нет, что было-то, не темните! Убил кого?.. Ребёнка убил?" И тут, словно раздалось вширь и вглубь, будто из туннеля вынырнул: встала на грязноватой тропке девочка с альтом - сорвался с души бугристый каменюга - ничего страшного, делов-то куча. Раздулся было в темноте, как воздушный шар без балласта, но в следующую секунду брызнуло кислотой в лицо: "Ух, и гад же я - дев¬чонку махонькую, ни за что, ни про что... И-и". Шагнул вперёд взбудораженно, наткнулся на угол, отпрянул: темень начала расступаться и слабо завиднелась крутая лестница, членисто уходящая вверх, теряющаяся в чёрной мгле. "Девочку ударил, паскуда... А утром, перед тем у мальчонки... Ой, га-ад!" - Ардальон качнулся, как от зубной боли, а сам чувствовал, что за всем этим что-то ещё похуже и торопился драть когтями душу – больно, да неглубоко. - Дошёл...Ой, дошёл, детишек обижать. Ох, деваться некуда», - машинально ступил на лестницу, медленно взошёл на первую площадку.
Едва светлело окно, сочилась где-то в батарее вода. "Гад... Гад последний, - защищался своей маленькой правдой, пьяным раскаянием Ардальон от чего-то большего, надвигавшегося; медленно опустился на стёртую до округлости ступеньку лестницы, прижался мокрой щекой к чуть тёплой шершавой батарее. - Ну, дошёл... - и уже горлом, забивая его горьким комом, шла та настоящая уж вроде правда - Жизнь... Вся жизнь прахом… Загубил".
И, раздавленный темнотой, съеживался один на чёрной лестнице, в угловом подъезде старого дома на тё точечками - открылась в пьяном тумане такая невозвратная глубь: "Жизнь...Вся жизнь прахом... Загубил. И винить некого, сам... Сам кругом перед собой виноват", - а в сознании уже понесло безудержно давние и недавние лица, яркие картинки перед закрытыми глазами: стёртое памятью Воробьёво личико, мальчик у магазина, бродяга, плачущая Клавка, сломанный Феногенов, а где-то уж совсем в глубине вроде пиликала тоненько скрипочка или это баян выводил знакомую фразу из "Цыганских напевов". И не зря всё это мельтешило в солоноватой темноте, всё было по делу; ухватил бы Ардальон суть - осталось протянуть руку, да где-то вверху щёлкнуло, и на лестницу выплеснулся слепяще-яркий, с потёмок, свет, безжалостно окатив Ардальона.
Ардальон отворотил к батарее мокрое от мелких пьяненьких слёз лицо, закрылся локтем. Вверху из-за приоткрытой двери настороженно спросили, не показываясь: "Кто там?"
«Да, ладна", - плачуще замычал Ардальон, пряча от света опухшие гла¬за, завозился, поднимаясь на ноги. Его прижало к перилам, откачнулся, повторил: "Ладна, иду-иду». Шаркая и оступаясь, начал шумно спускаться по лестнице. Подразвезло его в тепле - из подъезда вывалился, сильно пошатываясь, побрёл, куда глаза глядят, куда несут слабые ноги.
Двор сменился негромкой улицей в ползучем свете автомобильных фар; прохожие спешили по морозу, оставляя вместо себя клубы холодного пара, уходяшего в вечернюю синь. Аквариумно светился на углу табачный киоск, в котором зябко шевелилась диковинная старуха. Обманчиво искрилась в жёлтом свете снежная пыль.
" Где ж ты так нажрался-то?"- спросил мимоходом сильный женский го¬лос. Ардальон сперва не понял, что это ему под ноги кинули насмешли¬вый вопрос, потом допёр, поднял голову, но женщины уже не было, шли кучей, открыто дымя сигаретами, пацаны. "Нажрался!.. Тоже ещё - вслух передразнил Ардальон, теплея от звуков собственного голоса, но тут же хлюпнул носом, - И правильно, на¬жрался. Пропил душу, душу за бутылку краски отдал. Гад!» Он, ссутулившись, брёл ближе к домам, хоронясь в тени. Он чувствовал себя уверен¬нее возле старых толстых стен. Захотелось курить, приостановился, кач¬нувшись, вытащил измятую опустевшую пачку, сыпящую табачным крошевом, но спичек не было. Оглянулся мутно - поблизости никого; заглянул в темнеющий проулок.
Из полураскрытой двери какого-то заведения дохнуло светом, поперёк дорожки ложилась чёткая светлая полоса, а в стороне, в сумраке стояли, вроде поджидая чего-то, два мужика. Ардальон нетвёрдо шагнул к ним, сказал, трудно шевеля языком: "Братцы...Огня дайте".
Мужики как-то настороженно обернулись к нему. Один был невысокий, квадратноплечий, почему-то без шапки, молодой, а уже лысый. Только на затылке росли рыжие волосы, да через огромную лысину курчавился куцеватый рыжий вьюнок. Глаза небольшие, широко посаженные, твёрдо упёрлись в Ардальона. Второй, повыше, худой, с вытянутым смуглым обезьяньим, всё время двигающимся лицом, в шляпе и с длинными, до самой шеи, жёсткими собачьими баками. Лысый молча протянул Ардальону коро¬бок, посмотрел, как он негнущимися пальцами изводит спички, аккуратно отобрал их назад, зажёг сам. Огонёк высветил рыжеватые тараканьи волоски на пальцах. Ардальон, благодарно замычав, прикурил. "Что, старый, перебрал? - спросил лысый, не убирая пристального взгляда. - Получка, никак?" Ардальон не расслышал, выпуская в темноту сизое распухающее облако, кивнул пьяненько.
"Может, выпьем? - задвигал коричневым лицом второй, в шляпе. - На троих, а?» Ардальон, запнулся было, совестливо, но разбуженное желание выпить затопило все оставшиеся бесформенные мысли, оставляя на поверхности одну, молодецкую: "Так их, растак, всё пропито, нечего терять". Он взглянул на как-то очень уж похабно пошевеливающееся, подёргивающееся лицо, будто играющее в какую-то непристойную вовсе игру, зажмурился и крепко кивнул головой: "Счас. Вoт докурю и сложимся". "Хорошо" - сказал лысый, не глядя на Ардальона: «Покурим".
Ардальон обвёл тусклым взглядом проулок. Возле открытой двери, в подчёркнутой светом тени чернело невысокое, по-бабьи косматое вст¬рёпанное дерево, а за ним уже ничего не было видно в темноте.
"Ты откуда сам-то? - спросил мужик в шляпе, теребя задумчиво пальцами свою жёлтую щёку. - Чего-то я тебя не встречал".
Ардальону стало смешно, и он засмеялся, дыша голубоватым дымом: "И я тя не встречал". Он переступил с ноги на ногу, пошатнуло неустойчиво, и мужик с обезьяньим лицом тут же прислонился к нему, приник всем телом, по-женски обнял рукой: "Ты держись, что же ты. А то упадёшь, расшибёшь¬ся ещё". Как-то сразу заговорил, заговорил малопонятно, как дети лопочут в коляске, заиграл словами, а у самого странно застыло за¬ляпанное ночными тенями лицо, только блестящий звериный глаз ко¬сил на Ардальона. И пахло-то от него мерзко – не то пудрой, не то ва¬зелином. Ардальон готовно привалился к нему, свесив голову, а мужик ничего - держал, всё бормотал что-то, рассказывал. Вдруг шевельнулось у Ардальона на ноге: он ухватился за ляжку, как-то даже чересчур трезво поняв в чём дело, прижал чужую руку в кармане, дёрнулся в сторону, к свету, загомонил было: "А, вот вы что, вот вы зачем". Выдвинулось перед ним голое лицо с широко поставленными мёртвыми глазами и рыжим вьюнком на черепе, дохнуло ровно, но свирепо: "Мол¬чать, гнида!" В лицо ткнулась, опрокидывая, сильная упругая ладонь.
Ардальон мягко повалился спиной в снег, ему тут же тяжело наступили на грудь, вдавливая в землю, а по одежде гадостно забегали чужие живые руки, как мыши пэ телу. Ардальон лежал тихо, только редко всхрапывало в груди, чувствовал затылком свежий холодок вечернего снега. Над ним широко чернело небо, в воздухе повисли мелкие скупые снежинки.
Где-то вверху над ним ругнулись отрывисто, тупо пнули Ардальона в бок. "Что там?" - спросил голос лысого. "Да ни... Мелочь одна и бумажками рублей семь», - злым скисшим голосом сказал невидимый человек с обезьяньим лицом.
В небе стыли чуть белесоватые размазанные облака, заслоняя их, выдвинулась голова лысого, задержалась, всматриваясь в Ардальона: "Падаль пьяная!" Он больно швырнул пригоршню мелочи прямо ему в лицо, ещё раз ударил ногой под рёбра. Часто заскрипел снег, дальше, дальше и стало тихо. Небо пересекал красный помаргивающий огонёк, где-то в глубине чёрной ямы, над головой рождался живой низкий гуд. Ардальон перевалился на четвереньки и насекомо пополз по белому снегу, собирая брошенные монеты.
А потом пошла уж вовсе пьяная сумятица: сутолока, многоголосый го¬вор вразброд, гниловатый овощной запах и ругань. Кажется, Ардальон пил ещё, выворачивая из карманов последние налипшие копейки, толкался в забитом людьми штучном отделе, бузил громко - раскрасневшиеся морды ворочались перед глазами, мельтешили, кружа голову. После ругался с кем-то остервенело, его цепко держали за руки, а он орал сорванно: "Гад я вонючий, да! Жизнь свою пропил! А вы-то сами-то пьяных оби¬раете, последние деньги из кармана...Сволочи!"
И выволакивали Ардальона на мороз, выталкивали взашей, он падал на холодный асфальт, обдирая в кровь пальцы, свозя кожу на щеке. Вставал, шёл крутыми зигзагами, с пьяно-застывшим лицом, зеленовато-бледным от пустого света неоновых фонарей, снова падал. Долго лежал, вжи¬маясь повлажневшей ссадиной в ребристую сточную решётку, плакал, скулил заброшенно: "Жизнь моя погибшая!.." И пьяные слёзы вычерчивали кривые на грязном липе. Снизу потягивало гнилым теплом, Ардальон труд¬но дышал тяжким отхожим запахом, пока совсем не затекла, замерзла грудь, перестала ощущаться, как от наркоза. Пусто светящиеся витрины в мёртвой своей пестроте, гнали его прочь. Он спотыкался от фонаря к фонарю, его рассеянная тень, то жалась к ногам, как испуганная сучка, то жадно вытягивалась к следующему столбу. Ардальону всё каза¬лось, что он идёт по какому-то нескончаемому кругу, изрытому светом и тенью, что идти ему по этому выстуженному коридору миллион лет, а там неизвестно, дойдёт ли, а дойдёт, так куда? То всплывал какой-то чёрный перекрёсток, в свистовом гулянье ночного ветра, рвущего белые листья объявлений с заляпанных досок, то опять, глотнув воздуха, проваливался в пьяную беспамять. Так шёл и шёл, незряче выкатив глаза, по тёмным хибарочным проулкам, терпеливо ждущим сноса, вдоль склад¬ских каменных заборов в недобром кружеве колючей проволоки поверху. Над заводскими районами подрагивало багряное бессонное зарево. Где-то шипели, опадая, сожжённо белые лепестки электросварки. Потом пошли плешивые пустыри, снежные откосы принялись валить с ног; хрустел лёд в сточных канавах, больно били по ногам занесённые сухой позёмкой рельсы запасных путей. Выныривали из темноты, как тревожные поплавки, красные огни семафоров, пути змеисто сплетались, вели, прихрамывая, вразнобой по тёмным шпалам. Ардальон выбрел по ним на холодно подрагива¬ющий железный мост, продутый ветром, сквозящий чернотой сквозь гудящие рёбра. Дорога перед ним заметно посветлела, дрогнув, поползла, вы¬тягиваясь, впереди, тень. Ардальон остановился непонимающе, осмотрелся, глянул через плечо - в темноте набухали три треугольно посаженных белых огня. Вокруг светлело, возникали из ничего рельсы, железные реёбра моста, снег. Ардальонову тень сорвало ураганным светом и унесло вперёд, он сам в последний момент шагнул в сторону, вжимаясь спиной в холодное, сосущее тепло, железо. Поезд, угрожающе вскрикнув, обдал плотным ветром и замелькал мимо вагонами, выгрохатывая по рельсам такт. Ардальон приоткрыл глаза: перед самым лицом перемалывали пустоту колёса, овевая лицо смертным ветром. Он снова зажмурился. Грохот разом опал, миновал его, оставив бестолковое кружение колкой снежной крупы.
Потом была бесконечная стена красного кирпича, теряющаяся в тем¬ноте, снежный откос, на котором торчали редкие чахлые от вечной копоти кустики, как пучки волос на белом бородавчатом подбородке, прочерченные внизу рельсы, тоже уходящие в глухую тьму. На запасных путях, откуда падал далёкий свет прожекторов, бело отражаясь в чёрных рельсах, маневрировали тепловозы, гулко переговаривались мегафонные голоса. Ардальон сидел на изломанном шатком ящике, мёртво уставясь перед собой, вслушиваясь в замерзающую ночь. За краем чёрного неба предостерегающе выговаривал грозный зимний гром - Ардальон поднял голову, как ото сна, повёл встревоженно глазами и сник - это всего-навсего погромыхивали на дальних путях, трогаясь, составы.
"Подайте тепловоз на второй путь", - внятно говорил исполинский голос, и ему отвечали так же запредельно, но неразборчиво. Гигантской ночной птицей вскрикивал тепловоз и змеино шипел, истекая паром. Все эти чуждые громадные звуки перекатывались в ночи, чудом не давя съёженного Ардальона; занебесный гром сулил беду, невнятно грозили трубные ничьи голоса, высвистывала железная нежить.
Ардальон поднялся неожиданно, пошатываясь, двинулся в темноту, точно на чей-то зов; он спустился по откосу на путь, пошёл по нему, оступаясь на шпалах. Разбуженно потекли лёгкие, как будто не свои, стеклянно ясные мысли; впереди, в лощинке, которую прорезывала железная дорога, клубился, густел белый туман.
"Откуда зимой туман? - думал Ардальон. - Странно. Да бог с ним. Я-то, что же? Значит, всё, кончена она, жизнь-жестянка, отпелся, да? Выходит - отпелся... Да хреново спел-то, слажал…» - приходили те же открытые мысли, будто не было в перерыве вывернутых карманов, пьяной мути и чёрной дороги, продолжались те же мысли, только без хмельных рыданий, странно-трезвые, прозрачные. Ардальону даже начинало казаться, что они входят в голову извне, вплывают откуда-то, позванивая. "Что ж теперь остаётся - допить своё и в яму? Поздновато спохватился, друг, поздновато. Угробил сам свою жизнь, теперь не плачь, прав таких нету. Сам перед coбoй виноват - черпать не вычерпать», - туманные фигуры росли, менялись на тёмном фоне, набухали, текли над землёй. Ардальон вступил в туман - он оказался тёплым и влажным, сразу запотело ардальоново лицо, покрылось бисером мелких капель. "Мне жизнь ругать
нечего, она ничего мне не должна. Это я перед ней должник неискупный... Карманы вывернули? А я чего больше заслужил, чего залупаться-то?.. Я ведь должник, я!" - он шёл сквозь парной молочный туман, неустойчивый, текучий; и все его мысли вылились в одну, простую, как спица, воткнутая под рёбра: "Что там перед собой, я за жизнь свою перед людьми виноват. Перед людьми". Редко зачернело впереди, туман кончался. Ардальон вышел на открытое, облизанное ветром, место, оглянулся: туман-то был вовсе не туман, а пар из трубы кирпичного, вжавшегося в землю здания - он густо тёк из неё, стелясь по снегу, заполняя тяжёлым облаком неглу¬бокую ту лощину.
Но потом, уже где-то в городе он ещё долго и нудно стоял под раскачивающимся, поскрипывающим фонарём, никак не мог собраться с мыслями: они разбредались, как бараны на лугу, как пьяные непослушные бараны. Ардальон шевелил от натуги губами, морщился, но всё зря. Ему казалось, что вот-вот он должен вспомнить или понять какую-то важную вещь, ещё полсекунды, но бараны лениво брели в разные стороны по вы¬сокой дурманной траве. и важнейшая мысль ускользала, утекала сквозь пальцы,
Светилась белым светом ночная аптека. "Что-то надо сделать, ну, хоть чего-то надо же..." - ворочалось в ардальоновой голове, и вот пришла нужная верная мысль. А, может, Ардальон и ошибся. "Надоть просить прощения. Раз виноват - надо у людей прощения просить", - обрадованно подумал он, обрадованно и облегчённо. И пошёл.
Из чёрной прорвы над головой сыпануло горсткой сухого снежка. По уснувшей улице в синеватых тенях фонарей широким припоздавшим шагом шли в ногу два парня лет восемнадцати. Один - пониже, крепкий и широ¬кий в плечах, в коротком тулупе, в мохнатой шапке, из-под которой вы¬бивались курчавые, жёсткие даже на взгляд, волосы. У него были внима¬тельные, почти бесцветные глаза, может, только чуть сероватые, в синюю крапинку. Второй был высокий, чёрный, худой, в длинном клетчатом пальто, полы которого он раскидывал, широко вышагивая. Они спешили, отрывисто, как молодые кони, дыша белёсым паром. На очередном темноватом перекрёстке им наперерез вынесло Ардальона.
"О, ребятки!.. - путано и пьяно забормотал он, хватая за рукав черноволосого парня. - Вас мне и надо... Вы, это... Не бегите так... Мне объяснить бы, а… Простите ребятки... Простите меня, гада..." - ребята не останавливались, им было некогда. Ардальон волочился за ними, придерживая за руку досадливо кривящегося парня в клетчатом пальто. Наконец, не выдержав, он резко притормозил, круто обернулся к Ардальону: "Слушай, батя, шёл бы ты спать, понял?" Он шагнул вперёд, Ардальон, не устояв, покачнулся, ухватился за него; шапка свалилась с ардальоновой головы, редкие волосы рассыпались по невысокому лбу.
Светлоглазый парень оглянулся на приятеля и увидел, что пьяный мужик вцепился в него, повис всей тяжестью, вроде пытаясь повалить. Светлоглазый шагнул к ним, тонча губы: "Ах ты, пьянь вонючая", умело отодрал Ардальона от своего друга, развернул к себе и коротким сильным ударом в подбородок отшвырнул его с дороги. Ардадьон вспахал ногами снежную целину, с сухим треском врезался затылком в штакетник. Парни зашагали дальше.
"Зря ты вообще-то, - усмехнулся чёрный, - да ещё, как на ринге - в полную силу. Это ж алкашня, у них от водяры в организме живого места не осталось... Ещё лопнет чего-нибудь в голове и – аут,
"Ничего, алкаши, они живучие, - второй парень внимательно пocмотрел через плечо своими бесцветными в синюю крапинку глазами: алкаш бессмысленно копошился под фонарём у штакетника, силясь подняться. - Ну, так что, ты к Вере завтра пойдёшь?"
Алкаш ещё некоторое время ворочался у заборчика, судорожно хватался руками за колья; потом отпал. Пошёл снег, человек лежал под фонарём, почти в самом центре размытого светлого круга. В свете фонаря снежинки летели неисчислимо и нескончаемо, почти горизонтально, подчёркивая безостановочное движение земли. Минут чрез двадцать человек вдруг завозился, заелозил ногами по снегу и стих, только лопнул на губах чёрный пузырёк. Где-то в Приречье, высоко и тонко,
по-марсиански завыла в чёрное небо собака.

1977