НЕЗАКОНЧЕННАЯ ЭПИТАЛАМА (в сольном исполнении)

"Б-а-вали дни весёл-ы-я", - растягивала в улыбке свой щербатый рот гармошка. Лицо невесты выглядывало из бутылочных зарослей бледно и печально, как тропическая луна. Мне стало её жаль, когда я посмотрел на чёрного жениха, самодовольно посвечивающего золотым зубом. На его правой руке была наколота синяя ласточка. За столом, как водоросли в волнах прибоя, раскачивались Близкие и Дальние родственники: они пели про весёлыя деньки. Я опрокинул в себя рюмку, и огненная змейка торопливо юркнула в желудок, обжигая горло. Я начал ковырять вилкой в упорядоченном хаосе винегрета.

Потом из-за стола, как гриб после дождя, вырос один из Дальних и Близких родственников и стал говорить тост. Говорил он долго и путано, но вся его речь сводилась к одному: выпить и покричать "горько”. Близкие и Дальние радостно и хищно уцепились за эту возможность, и многоголовое чудище заорало на разные голоса: "Горько! Горько!" Я, отступая перед превосходящими силами противника, тоже вставил свое "горько" неожиданно писклявым голосом. Мне понравилось, что невеста не стала застенчиво опускать глазки и рдеть, как полагается в таких случаях, а встала строго и прямо, только побледнела ещё больше. Жених убрал с лица довольную улыбку и зажёг в глазах искреннюю нежность. Хотя, возможно, он вовсе неплохой парень.

"Ты чьих будешь?” - мокро дохнул мне в затылок краснолицый Близкий или Дальний родственник. – Шугаевых что ли?" Жених степенно поднялся со стула, и я подумал, что ему бы очень пошёл цветок в петлице. "Нет, я так…Сосед". Синяя ласточка взлетела и присела невесте на плечо. «Какой сосед? - не понял краснолицый. - Чей?" Наступил кульминационный момент - их губы сблизились. Вот и всё, девочка, и совсем не так уж страшно. "Невесты". Жених повернулся к выжидательно притихшей публике, и мне показалось, что он сейчас, по-дирижерски раскланяется, но он лишь горячо выдохнул: "Сладко!" И тут же сладострастно и восхищенно, с некоторой долей зависти, многоголовый дракон подхватил: "Сладко! Сладко!"

"Ну, что, давай, сосед, по маленькой. За молодых". Ещё одна зелёная змейка нырнула в желудок. Теперь их там было две, и я чувствовал, что они не скучают. Нагловатая гармошка уступила место азербайджанскому любимцу женщин, и комнату наполнил странный звуковой коктейль из популярной песни "А эта свадьба, свадьба...", звона рюмок и вилок и обнаженного вопля "Into the fire" из соседней комнаты. Там веселились Друзья и Знакомые.

Краснолицый предложил выпить ещё, и я не отказался. Мне становилось понятно, почему у него такой цвет лица. Рюмки, оказалось, обладали странным оптическим свойством: предательски маленький вид не соответствовал довольно большому объёму. Я уже начинал чувствовать, что подлые змейки превращаются в одного большого и зелёного змия. Краснолицый предложил в качестве закуски холодец, но мне показалось, что холодец, подрагивающий под ножом, похож на огромную амёбу, и я сразу потерял аппетит. Я посмотрел на невесту. Ей было скучно посреди всей этой суеты. Ей было скучно. Если бы это была обыкновенная вечеринка, я запросто увёз бы её отсюда. Но это была свадьба. "Свадьба - это поминки по свободе", - подумалось мне. У меня вообще есть дурная привычка думать плоскими афоризмами.

Дальние и Близкие развеселились вовсю. Жирная заплывшая баба с лицом, похожим на грозовую тучу, кажется, собиралась сплясать.

Я воспринял это её намерение, как намек на то, что мне пора убираться. Откинув все уговоры так полюбившего меня краснолицего, я встал и двинулся в соседнюю комнату. Пол покачивался у меня под ногами и возникало ощущение, будто пробираешься по переполненному вагону метро. Близкие и Дальние, видя, что я капитулировал, торжествовали и особенно больно толкали меня локтями и плечами. Наконец, получив последний многозначительный тычок, я добрался до двери и, собрав последние силы, распахнул её. И, как размашистей удар кулаком в лицо - осатаневшее "Speed king".

В полутёмной комнатёнке развлекались Друзья и Знакомые. Запертый в магнитофонном ящике Ян Гилан бился и кричал от отчаянья. Всюду царил аккуратный беспорядок. Комната принадлежала младшему брату невесты - прыщавому молодому человеку в старательно потёртых американских джинсах. Вокруг него группировались юноши и девушки, предпочитавшие сидеть на полу и мило болтать на англо-русском жаргоне. Они презрительно поглядывали на другую группу молодых людей, постарше, из тех, что, устало сидя в креслах, любят рассуждать о Кафке и сюрреализме под аккомпанемент бешеной музыки "Deep Purple". Эти делали вид, что вообще не замечают нагловатых юнцов. Я понял, что не смогу примкнуть ни к той, ни к другой компании. Для англо-русской молодёжи я был староват и не умел вести себя так, как у них принято, а интеллектуальная элита отвергла бы меня, как лишенного присущей ей элегантности и усталого изящества. "Пей, чувак, - сказал златокудрый мальчик с помутневшими голубыми глазами, протягивая мне стакан, - она, говорят, в вине". И снова уронил свою светлую голову на колени. Я посмотрел через полный стакан на мир. Интеллектуалы полулежали в древне-римских позах, лениво переговариваясь, а юные псевдо-хиппи под звуки рок-н-ролла, казалось, пытались проиллюстрировать некий медицинский трактат о болезни Паркинсона. Я вздохнул и выпил. Зелёный змий, как коварный пришелец с далекой планеты из фантастических рассказов современных советских и зарубежных авторов, окончательно завладел моим сознанием. Кто-то завёл популярную рок-оперу, и звуки хлынули из двух динамиков стереомагнитофона. Христа распинали на магнитофонной пленке. Подчиняясь непреодолимой воле зелёного змия, я окунулся в свистопляску теней и тел, с твёрдым намерением выключить музыку и в полный голос сказать всё, что я о них всех думаю. Меня опять толкали плечами, и локтями, но я шёл железной поступью завоевателя. Наконец я вынырнул из водоворота тел и не пальцем - перстом ткнул в угрожающе красную кнопку. Тишина ворвалась в комнату, как сигнал тревоги.

Все головы повернулись ко мне. "Ну и правильно, - вынырнула откуда-то Верка Березовская, - старье какое запустили. Миша, поставь что-нибудь из "Slade". Незнакомый Миша профессионально и ловко поменял кассеты, и над головами Друзей и Знакомых поплыло "Everyday".«Потанцуем?» - спросила Верка Березовская, повисая у меня на шее. Я сдался на милость победителя. Мы стали танцевать. Верка Березовская была низенькой, полненькой и даже можно сказать симпатичненькой, Только широкий нос, придававший ей сходство с профессиональным боксером полутяжелого веса, немного портил вид. Мы танцевали в интимном полумраке.

Когда кто-то, выходя, приоткрыл дверь, я увидел невесту. Из распахнутой двери будто пахнуло запахом черёмухи, но тут же вернувшийся полумрак оставил мне только широконосое лицо Верки Березовской, застывшее в плеске теней, как лицо тунгусского божка.

Миражи всегда прекраснее реальности. Верка Березовская тихо млела, прижавшись ко мне, и мне казалось, что она уже начинает обмякать и таять, как кусок сливочного масла на солнце.

Мы танцевали, медленно вращаясь, и я, как локатор, ловил мир.

"Что касается Беккета..." - с одной стороны, и рука прыщавого молодого человека, пятиногим марсианским разведчиком пробирающаяся по стройной ножке, обтянутой голубыми джинсами, с другой. Реальность дробилась на куски: "Клёвые трузера, но цвет не очень", - размытое тенями лицо Верки Березовской, - ''Но с другой стороны театр абсурда…", россыпь золотых кудрей мертвецки пьяного юнца, «Everyday, when I’m away…», «Пойдём выйдем на свежий воздух?», - медленное вращение кассет, медленное вращение в танце, «Ты что, не слышишь?...» «А?» «Пойдём выйдем на свежий воздух», - повторила Верка Березовская. "Ну, пойдём", - вяло ответил я, и она, тут же энергично схватив меня за руку, ринулась к выходу. Я, пассивно, как зять Межуев, следовал за ней. Мы не вошли – ворвались в большую комнату, залитую ярким светом. Тучеобразная баба отплясывала в центре свой громовый танец. Отовсюду, как в "Сорочинской ярмарке", пялились пьяные свиные рыла Близких и Дальних. Краснолицый спал поперек кушетки.

На столе кровавой лужицей было разлито вино. И только из угла, как с иконы, налитые до краев печалью глаза, и рядом другая пара глаз, налитых вином. Всё это пронеслось передо мною, и судьба в образе Верки Березовской вышвырнула меня на лестничную клетку.

Здесь, на четвёртом пролете ада, стояло монолитное облако дыма - курили Близкие и Дальние. Четыре этажа мы промчались со скоростью университетского лифта, и ночь пахнула в лицо. Квадратный аквариум двора был доверху наполнен темнотой, лишь в дальнем углу подслеповато светила лампочка над чёрным ходом овощного магазина. Где-то в глубине шумели деревья. Мы резко сбросили темп и уже медленно подошли к лавочке под высоким тополем. Ночь была свежей, и пахло солёными огурцами. "Хорошо, правда?" - прошептала Верка Березовская. Я, хмыкнув, манерно закурил сигарету и присел рядом с ней. События развивались в духе кинолент пятидесятых годов. "Смотри, звезда упала", - прямо, как в кино, сказала Верка Березовская, прижимаясь ко мне. "Ты загадал желание?" "Загадал", - сказал я. "Какое?'- жарко шепнула она мне в лицо. Я посмотрел на неё: голова запрокинута, матово и томно блестят из-под опущенных век глаза и влажные губы приглашающе полураскрыты. Ей очень хотелось целоваться, но не нашлось партнера получше меня. "Какое?" «Поскорей остаться в одиночестве», - нелюбезно сказал моим голосом зелёный змий. Я проводил глазами обиженное светлое пятно в темноте и глубоко затянулся. Я был один. Потом я встал и решил прогуляться по двору. Слегка штормило. Я запутался в штакетнике и, когда, наконец, перевалил через него, из-под ног брызнули в разные стороны две чёрные от ночи кошки. Я люблю кошек за их независимость. Но только не чёрных. «Хотя, если уничтожить всех чёрных кошек, человек не станет счастливее», - выплыл из какой-то окраинной извилины очередной афоризм. Я чуть не врезался в детский грибок. Мне стало одиноко, как в метро в час пик. Темнота становилась материальной. Я ощущал её прикосновение к горячим щекам, как прикосновение влажного шёлка. Почему-то хотелось плакать и улыбаться сквозь слёзы. Вспомнилось белое видение Невесты.

Я всё шёл куда-то сквозь тьму. Зачем-то обошёл по периметру светлый квадрат песочницы. Шелестела ночь. Я подружился с зелёным змием. Он оказался неплохим малым, но скверным собеседником. Он отказывался отвечать на мои вопросы. "Почему?» - спрашивал я, а он молчал. Мне необходимо было с кем-нибудь поговорить. "Бедная девочка", - говорил я, но никто не сочувствовал мне. Неожиданно я заметил, что ночь ведёт себя как-то странно: она становилась то темнее, то светлее. Оглянувшись, я понял, в чём дело. Никакой мистики; просто чья-то одинокая фигура, покачиваясь под порывами нематериального ветра, периодически заслоняла собой одинокую магазинную лампочку. Я несказанно обрадовался этому спутнику в ночи и, стараясь совладать с неустойчивой землей, решительно двинулся в его сторону. По мере приближения черты его выступили из темноты, и я узнал своего краснолицего друга. Он тоже узнал меня, я видел это, он дёрнулся в мою сторону, и неисцелимая нежность и жалость наполнили мое сердце. Я хотел было обнять его, но в последний момент меня качнуло и я, чуть не упав, пролетел мимо. Я постоял растерянно секунду-другую и повторил попытку, но опять напрасно. Мы были, точно две планеты, летящие сквозь ночь по непересекающимся орбитам. Его лицо, красноватым своим оттенком напоминающее о марсианских пустынях, возникало из темноты, чтобы на следующем витке спирали возникнуть где-то с другой стороны.

Я двигался к нему, но в какой-то момент времени меня начинало относить влево или вправо, а может быть вверх или вниз: в этом кружащемся, изменяющемся релятивистском мире всё было условно. Казалось, под воздействием алкоголя мы выпали из привычной ньютоновской вселенной. Мы попали под действие иных сил, полей, пространственных аномалий, которые сообща не давали нам соприкоснуться и несли каждого по своей орбите. «Зачем?»- кричал я ему сокровенно, а меня волокло куда-то вбок и стукало о стену, пачкая известкой выходной пиджак. "Нелепость", - кричал я, а его лицо проплывало мимо, и, казалось, он хочет что-то сказать, но не может и только редко и сокрушённо икает, тряся головой. "Эта свадьба", - кричал я сквозь темноту, а космическое эхо многозначительно вторило мне, - «непонятно... ненужно... Что это?»... Вдруг мы сошлись почти вплотную, и он крепко ухватил меня за руки.

Движение прекратилось. Мы стояли посреди двора, держась друг за друга, и смотрели друг другу в глаза. Глаза его были пусты, как окошки в Ничто. Он тяжело сопел, и влага дыхания его конденсировалась на моих щеках мелкими тёплыми капельками. "Зачем?" - слабо переспросил я неуверенным тенором. Краснолицый молчал. Потом что-то заурчало в его недрах, заворочались глазные яблоки, и он вывалил непослушным ртом фразу: "На пятом месяце". "Что? - не понял я. Краснолицый уставился на меня. Потом вновь поклокотал пищеводом и выговорил пояснение: "Свадьба этого, того... На пятом месяце баба-то, пора". Я оторвался от него, я стряхнул с себя его руки и отступил в темноту. "Ты лжёшь, краснолицый", - прокричал я ему, теряя из виду свекольный маяк его физиономии. Распалось звено, связующее миры, которое составляли наши сплетённые руки. Я не стал осмысливать его заявление и пошёл к дому. Я шёл, трезвея на ходу.

"А может и не врёт? - шевельнулось где-то в голове. Но я сразу отмёл подобную мысль. Даже, если это и так, то всё равно это не так, потому что это не может быть так, вследствие того, что так быть не должно. «И думать об этом не хочу», - я стоял возле самого дома. Наверное, было уже поздно: только в двух окнах четвёртого этажа горел свет. Непрочная световая дорожка ложилась на асфальт. Я стоял, не решаясь ступить на неё, вновь возникнуть из тьмы, точно родиться во второй раз (нет, я всё-таки не прот-резвел окончательно), вновь обрести себя, как вдруг явственно услышал в двух шагах пронзительные взвизги гармошки, прерываемые каким-то размеренным механическим звуком. Навстречу мне на свет вышли Ряженые. Давешняя грозовая баба, одетая в мужские штаны, эффектно обтягивающие её зад, кургузый пиджачок и кепку набекрень, полуприсев и притопывая, с испитым и серьёзным лицом, двигалась по зыбкой световой дорожке, выкрикивая в ритме поршневого двигателя: "Эх-эх-эх-эх”. Вокруг неё семенил, постукивая каблуками, круглолицый мужичонка в красном сарафане до колен, из-под которого торчали жалкие безволосые икры недомерка, в розовом платке, лихо завязанном под подбородком. Он выкрикивал через четыре такта: "И-э-эх (раз, два, три, четыре), и-э-эх”. Так они следовали по световой дорожке, между двумя стенами темноты, отплясывая свой танец, и скупой свет беднил их лица.

«Эх-эх-эх-эх (и-э-эх), эх-эх-эх-эх (и-э-эх), эх-эх-эх-эх (и-э-эх)». Вслед за ними шёл второй мужичонка, двойник, брат-близнец первого, но в обычном мужском варианте, в чёрном костюме и с гармошкой. Гармошка выгибалась в его руках, как пойманная рыбина, то раскидывая их в стороны, то сводя, и издавала нестройный перевизг (хор мелких запечных бесов). Вслед за Ряжеными и Гармонистом валила пьяная молчаливая орава Близких и Дальних, за ними шло пёстрой потёртой гурьбой помятое поп-юношество, посвечивая огоньками сигарет. А дальше разрозненной кучкой брели Почётные Гости, Рефлектирующие интеллектуалы с ускользающими улыбками приобщённых на бледных лицах. Они шли, шли, шли по непрочной световой дорожке, пока не затерялись в темноте. Я с некоторой грустью наблюдал эту символическую картину, впрочем, уже довольно ясно сознавая, что аллегорическим видением мира я обязан всё тому же моему зелёному дружку. Я отвернулся к дому и вдруг услышал своё сердце. Я увидел в мутном окне подъезда женский силуэт. Невеста стояла одна на голой лестничной клетке, прижимаясь лбом к холодящему стеклу. Шуршал, кружа по асфальту, какой-то пёстрый праздничный мусор, Я не отрывал взгляда от окна.

Я подумал, что и она смотрит на меня сквозь пыльное стекло. Мы остались одни, вне времени, связанные тонкой ниточкой взгляда. Высоко-высоко плыли беременные будущим дождём облака. Во рту было горько. "Той стороны обычай", - вертелось у меня в голове. "Той стороны обычай..." Я вошёл в подъезд и поднялся на второй этаж. Невеста смотрела в окно. Она не обернулась на мои шаги, но её плечи заметно дрогнули и напряглись; она приняла моё присутствие у себя за спиной и молча ждала. Я тоже молчал, судорожно выискивая в своём куцем сознаньишке подходящие словесные стереотипы.

Но что значили ничтожные слова, слова, слова в сравнении с прощальным одиночеством этой девушки. В сравнении с её позой покорности и отчаянья. Что значил я сам, закомплексованный продукт городской цивилизации, в сравнении с этой девочкой, несущей на закланье свое тело и душу? "Тяжело?"- хрипло спросил я, не узнавая собственного голоса, изменённого акустикой подъезда и волнением. Невеста повернулась и посмотрела мне в глаза. Она посмотрела мне в глаза. Этот взгляд лишил меня слов. После такого взгляда остаётся только, преклонив колени, омыть миром её стройные ноги, Сердце остановилось. Я подошёл к ней и, смиренно склонившись, поцеловал её в щёку, около губ. Мне показалось, что я прикоснулся к оголённому проводу под напряжением в 900 в. Мой мозг жидко бултыхнулся в дёрнувшейся голове, и люминесцентные звёзды полетели сквозь меня.

Некоторое время спустя я осознал себя лежащим на боку, вжимаясь щекой в заплёванный кафель пола. Перед глазами уходили в перспективу шахматные кафельные поля. Рот медленно наполнялся густой солоновато-кислой слюной, обращённая вверх щека инородно твердела, как сцепившийся цемент. «Железо пахнет кровью», - отметил я и скосил глаза. Надо мной нависла фигура чёрного жениха. Его кулак ещё покачивался, и лакированный ботинок выстукивал нервный синкопированный ритм в непосредственной близости от моего носа. Лица невесты я не видел. "Та-ак", - констатировал жених. «Я не знаю чего он… - готовно отозвалась невеста, неожиданно пронзительным голосом. - Кто его звал, чего он лезет...» Жених взял её за руку повыше локтя и, жестко глядя в глаза, произнёс: "Пойдём домой. Нечего тут делать". Я тем временем, рассеяно слушая этот диалог там, наверху, с усилием притиснулся к стене и кое-как сел. Щека набрякла и пульсировала. В голове было пусто, как под куполом заброшенной церкви, и непрерывно тоненько звенело, будто где-то в подъезде запала кнопка звонка. "Нет, я не святой Егорий". На меня легла тень жениха. Он склонился ко мне и, цепко ухватив за лацканы пиджака, оторвал от пола. Пуговицы затренькали по лестнице, и мне на ум пришёл Макар Девушкин.

"А ты, гундосый, - сказал мне жених, - чем чужих жён по подъездам лапать, вали-ка до хаты и глаза мне не мозоль". Он разжал руки, и я больно стукнулся задом об пол. Зато стало легче дышать.

Жених и невеста начали подниматься по лестнице, постепенно исчезая из поля зрения. Некоторое время я ещё видел их ноги, но потом скрылись и они.

Я сидел один, уже совсем один в грязноватом углу обшарпанного подъезда, тусклая лампочка (лампочка?) щурила мне глаза. "Ну и пусть, - думал я, - пусть так. Может быть, и лучше, что так. Пусть". Неожиданно, с некоторым удивлением, я почувствовал, что моей опухшей щеке стало чуть больней - это могло означать только одно: мои пересохшие губы раздвинула непроизвольная улыбка. Я улыбался. Я улыбался и щурился на лампу и качал головой. Потом я кое-как поднялся и спустился по лестнице вниз. За дверью, притаившись, ждала целительная темнота. Я вошёл в неё и пошёл сквозь ночной шёпот прочь со двора. Я улыбался и шёл туда, где кончался всякий свет, и во весь рост стояла темнота. Я шёл и улыбался.

Ночь была свежей, и пахло листьями.

1976 год