Девушки из ИСИСа

 Айре Годдес

Вот уже несколько дней он не мог сосредоточиться на работе. Неясная, тревожащая маята подступала изнутри, рассеивая мысли и чувства, сопротивляющиеся слабо. По ночам он просыпался от собст¬венного крика, придавленный безжалостной тушей темноты, и сердце заполошно металось в груди, Он пил валокордин - горлышко пузырька позвякивало о невидимый край тонкого стакана часто-часто. Днём он чувствовал себя разбитым и совершенно неспособным защититься от наступающего будущего. Что-то нехорошо вызревало в глубине времени, что-то неотвратимо должно было случиться - он ждал: завтра, завтра.
Назавтра он ехал из издательства в переполненном троллейбусе по солнечным улицам Москвы, захваченный коловратным сверкающим движением. Он вышел у Курского вокзала; залитая, солнцем площадь показалась ему чересчур многолюдной и раздражающе пёстрой, до боли в глазах. Он пошёл вверх по Садовому Кольцу, но только всту¬пил в прохладную границу тени, как жестокий направленный толчок остановил его - вот оно, понял он. Точно беззвучно разорвалась в груди вакуумная лампа. Он ощутил цепкий ментоловый холодок пустоты, отсутствия, там, где раньше было сердце. Воздушный ужас затопил всё вялое тело, лишая, воли, поднимаясь к горлу и выше - в самый мозг. Отдельно от этого ужаса, где-то над ним, будто и не в сознании вовсе, отчего-то возникло яркое и цветное воспоми¬нание двадцатилетней давности: квартира на Симоновском валу и две девушки, которых привел в гости Вадим. В следующую секунду он осознал свою немоту - как во сне, он не мог издать ни звука. Судорожно обернувшись в поисках опоры, он увидел странно расположенное в небе солнце и понял тогда, что падает.
Он очнулся внезапно. Непривычно было смотреть на всё снизу, из горизонтальной земной плоскости - так в детстве он специально перегибался через спинку скамейки, вниз головой, чтобы увидеть изменившийся опрокинутый мир. Он ощутил себя каким-то неполным, точно у него отсекли некую часть сознания, и это ощущение не было болезненным, но только странным. Первое, что он увидел были склонённые над ним сосредоточенные лица, исполненные, как ему показалось, сдержанного дружелюбия. "Живой", - сказал кто-то, и он почувствовал от этого слова глубокую всепрощающую радость, как причастившийся. Оказалось, он лежит на газоне - кто перенёс его сюда? - и будто не случайные вовсе люди бережно помогли ему подняться - он узнал внятную дружественную силу их рук - подали шляпу, папку с рукописью. Он почти не чувствовал своего тела. Он был явно неуклюж, но эта неуклюжесть была лёгкой, невесомой почти. Какой-то юноша с тёмными и блестящими жёсткими кудрями до плеч сказал ему без улыбки: "Страшен сон, да милостив Бог". Они встретились глазами, и он вновь вспомнил девушек из ИСИСа.
Его сознание ещё не привыкло к новому статусу - воскресшего; он совершенно не помнил, как добрался до дома. Он просто стоял у дверей своей квартиры, в важной прохладной тишине парадного, и никак не мог отыскать в карманах ключи. Потом неуверенно толкнул её - дверь оказалась незапертой, раскрылась медленно внутрь. Он прошёл в кабинет. Здесь мерцали золотом корешки книг за стеклами шкафов, солнце нежило цветы на подоконнике, письменный стол был привычно прибран и строг. Но отчего-то ему показалось, что всё в доме переменилось неуловимым и странным образом. Так случается, когда в доме побывает посторонний, пусть не тронет он ни одной вещи, но чужое присутствие живёт ещё некоторое время фантомно в комнатах, тает неспешно в воздухе. Он с интересом осматривался. Потом сел за стол и вдруг понял, что из всех неординарных собы¬тий дня его занимает лишь одно - воспоминание о давно исчезнувших, рассеявшихся в вибрациях жизни двух девушках из ИСИСа.
В том двадцатилетней давности, вызолоченном солнцем и време¬нем июле, они с Вадимом снимали маленькую квартиру на Симонов¬ском валу. Девушки учились в случайном Институте стали и сплавов. Они познакомились с Вадимом на какой-то вечеринке, и он привёл их в гости. Они слушали заграничные пластинки, пили дешёвое сухое вино, дурачились и говорили без конца. О чём они тогда говорили? Дни были наполнены трепещущей игрой света и тени, а у недолгих глубоких ночей был терпкий привкус токайского вина. Они говорили о Боге, о любви, о каких-то затерявшихся в истории художниках, о новой тревожащей музыке, о причёсках и снова о Боге. Они гово-рили о Боге, и заваривали чай, и ещё пытались приготовить пирог, но тесто не слушалось их неумелых рук, и они запекли внутрь стеклянную мисочку, служившую формой. Он не помнил их имён, не помнил во что они были одеты, но самих девушек помнил лучше, чем себя, тогдашнего. Одна была крупной, с очень правильными пропор¬циями тела и чертами лица, у нее были длинные русые волосы, рас¬пущенные свободно, и очень белая, матовая, кожа: она напоминала античную статую. Отчего-то ему казалось тогда, что такие крупные матовые девушки должны в белых коротких юбках на зелёных блестя¬щих лужайках играть в лаун-теннис. Она была величаво неразговор¬чива, но иногда, совершенно неожиданно, вдруг прыскала, словно над чем-то своим, или начинала громко, но вполне мелодично хохо¬тать, тяжело запрокидывая античную голову. Вторая, гречанка, была старше их всех - чего по ней, впрочем, нельзя было сказать, только какая-то тень - неведомого им опыта и печали - ложилась порой, на её смуглое лицо. У неё были короткие шелковистые волосы, вьющиеся крупными кольцами, и мягкие губы. В уголке рта у неё была золотая коронка, и это нисколько не портило её, ничуть не было вульгарным, наоборот - частица драгоценного металла точно подсвечивала её смуглое лицо, когда она тихо улыбалась. Что возникло между всеми ними тогда, и отозвалось сейчас в нём столь явственно, явственней всего внешнего мира - имеет ли оно имя? Иногда они умолкали и смотрели друг на друга пристально, думая каждый о чём-то своём, и только. Июль был, как остров.
Он подумал, что память подобна Раю. Неожиданно он увидел через окно, как по перилам балкона прошествовал сильной тяжелова¬той походкой хозяина громадный, как маленький тигр, рыжий кот - раньше его здесь не было. Это развлекло, но не отвлекло его. Перебирая бумаги на столе, он продолжал думать о своём. Маленькие люди живут в мире, исполненном страха и вины, совершают свои под¬лости и предательства, но в очищающей линзе памяти детство пред¬стаёт перед нами, как вечный сад невинности и игры. И не важна подлинность фактов; живущее в памяти много ближе к реальности, чем мнимая действительность событий. Ибо истинно то, что свято. Две девушки из ИСИСа мерцали в его памяти своим сокровенным не¬уничтожимым светом, как королевы. Он отвлекался на какие-то тут же забывающиеся домашние дела, а потом снова и снова возвращался к ним, или, скорее, это они вновь и вновь приходили к нему, как два беспечных, хранящих от всякого зла, ангела. И он, улыбнувшись, подумал, что теперь всегда ему жить среди этих блистающих теней, улыбчивых призраков и таинственных прикосновений.