Древоточцы и другие живые создания

 ДРЕВОТОЧЦЫ И ДРУГИЕ ЖИВЫЕ СОЗДАНИЯ

Он проснулся. Тишина царила в доме. Тишина была столь глубокой, что казалась внезапной, хотя предпоследний жилец выехал из квартиры неделю назад. Он пока оставался.

Он лежал так, прислушиваясь, не полностью осознавая себя, долго. Мелкие звуки не нарушали, но наполняли тишину - секретное урчание труб, сырое эхо двора, возня в простенках. Солнце добиралось до комнаты только к полудню, и сейчас лишь синеватый голубиный отсвет ложился на всё - само окно он отсюда, с кушетки, увидеть не мог.

Он сел в постели. Голова была ясной, и он отчетливо чувствовал своё легкое тело. Он встал, надел "треники", байковую рубашку, вышел из комнаты.

Полутёмный коридор был длинным и широким. В старое время - он ещё не забыл этого - в квартире жило двенадцать семей. Теперь остался он один. Коридор, лишённый привычной рухляди, детской и старинной, отслужившей в комнатах, вытесненный временем сюда, вытянулся и помертвел. Превратился в пустое безымянное пространство.

Он зашёл в ванную, выложенную жёлтым кафелем. Не современным, глянцево-гладким, но шершавым наощупь, в бесчисленных чёрных крапинках старения. В ванной всегда - застоявшаяся едкая, прохлада сырости. Сожжённая давно газовая колонка напоминает нелепый жестяной скворечник. Иногда она начинает вибрировать сгоревшим нутром, полязгивать, в такт перегуду труб. Умывшись режуще-холодной водой, он влажной ладонью пригладил волосы - последний раз он постригся слишком коротко, и теперь они торчали мягким, но непослушным ёжиком, щекочущим и колючим.

По утрам он пьёт кофе - в этом он не может себе отказать. Правда, это единственное излишество, позволительное, при его более чем скромном, аскетическом образе жизни - он не курит, очень мало ест и обходится лишь самым необходимым в одежде. У него есть немецкая ручная кофемолка, наверное, трофейная, порыжевшая от времени, с мелкой, но строгой готической надписью на латунном боку. В банке остался ещё смолотый кофе, но мало, придётся быть экономным - до следующих денег.

Кухня, очень большая, в два окна, тоже сделалась необычайно просторной, как зала. Пол здесь, в отличие от комнат, дощатый, крашенный не так давно - размытые пятна оконного света плавают в нём, помножая высоту на глубину. Помимо его фанерной тумбочки, ещё два стола остались брошенными здесь - непокрытые тёмные столешницы, как усталые ладони. Газ брызнул зорким огоньком, зашуршал голубым, с оранжевой оторочкой, венчиком. Занятый приготовлением кофе, он не то, чтобы повеселел - он и прежде не был печальным, - но словно проснулся окончательно. Живой посвистывающий огонь, клокотание закипающей воды, пряный душистый запах - дружелюбно и ненавязчиво обозначили явь. Он не чувствует себя одиноким в покинутом доме, напротив, теперь, с отъездом соседей, он стал только спокойнее и как бы прочнее. Будто обретает себя. Лишь ожидание перемен томило иногда голову, но он научил себя почти совсем не думать об этом.

Кофе он пил стоя, из маленькой чашки с золотым ободком - в турку входит ровно две таких. Прихлёбывая горячий горчащий напиток, он мельком выглянул в окно. Две тополиные кроны внизу поредели ещё больше, проступили сквозь них пустота и объём. Они старятся некрасиво, листья не желтеют - сереют, но этот сквозной истончающийся рисунок ему нравился. Уже виден за ними был камень двора. Летом тополя, затопляли всё - по глаза - сплошной влажной зеленью. Он не любил эту слепую летнюю зелень, как, впрочем, и недостойную наготу зимы. Сентябрьская наступающая прозрачность привлекала его. Будто долго смотришь на ясный рисунок и постепенно проникаешь внутрь, - оказываешься в нём.

Он сполоснул чашку и вернулся в комнату.

Сначала присел на кушетку, посидел так, ни о чём не думая, шевеля пальцами ног. Он - давно уже - научился ни о чём не думать, и мог просто сидеть целый день напролёт, от сна до сна. Как кот, стерегущий мышь. Однако, так возникает, сама по себе, неправда: ведь кот, часами стерегущий мышь, только притворяется, делает вид, что ничем не занят; он же, действительно сидя просто так, становился похож на занятого чем-то, подстерегающего. Эта досадная мысль пришла в голову, и после неё сидеть дольше было глупо. Он решил взглянуть на древоточцев.

Он называл их так, хотя догадывался или помнил откуда-то, что это скорее всего вовсе и не древоточцы, у них было какое-то другое имя. Маленькие безобидные жучки с выпуклыми коричневыми спинками обосновались на подоконнике. Здесь, на белой, неровной от потёков застывшей краски, плоскости лежало брюшками кверху несколько сухих смиренных трупиков с поджатыми лапками, а между невесомых, точно легчайшая хитиновая шелуха, мертвецов несуетно бегал, вычерчивая сложную и бессмысленную траекторию, живой, но почти такой же ничего не значащий, как они. Их простота радова-ла глаз. Он попытался перевернуть трупики насекомых, но крошечные, почти бесплотные, они не давались пальцу. Тогда он осторожно принялся переворачивать их обгорелой спичкой.

Отражённое солнце вызолотило пыльное стекло. "Пойду'', - решил он. Натянул неопределенного буро-зелёного цвета носки, обнаружив на пятке новую дырку, быстро зашнуровал кеды. Из раздутого чемодана, хрустко позванивающего посудой, достал четыре молочных бутылки и сложил их в авоську.

В подъезде было холодно и гулко. Каждый звук рождал эхо. Лифт давно уже не работал. Он побежал вниз по крутой узкой лестнице, со стёртыми, как стариковские десны, ступенями. Спустившись на этаж, он толкнул никогда не запертую дверь. Окна этой квартиры выходили на противоположную сторону, и она вся была наполнена, будто перемазана солнцем. Лоснилась солнцем, как дитя, наевшееся гоголя-моголя, Он вдохнул знакомый крепкий запах книг - так могло бы пахнуть что-нибудь съестное, здоровое: копченость или засушенные на зиму коренья. Он шагнул в комнату, мелькнув отражением в зеркале - он не любил зеркал. "Здрасте", - сказал он с порога, как всегда, удивившись: отчего это он робеет здесь и говорит как-то по-мальчишески, и приглаживает то и дело волосы рукой. "А, это ты, - не очень дружелюбно сказал хозяин, но дружелюбием он никогда и не отличался. - Заходи, раз пришёл". Хозяин сидел возле стола, покрытого розовой грязной скатертью, всклокоченный, опухший, в полосатом, драном на локтях халате, из которого торчали толстые голые ноги. На столе, как всегда, опасно громоздилась вчерашняя и позавчерашняя посуда с остатками пищи, сдвинутая на край. Хозяин лепил короткими малопослушными пальцами из пластилина неандертальских людей. Три стены в комнате были заняты книжными-полками. "Ещё не съехал, - сказал хозяин, не поднимая глаз, но в голосе послышалось некоторое удовлетворение. - Чего тебе?". Он прошёл в комнату к знакомому стеллажу: "Да, вот, хотел посмотреть определитель". "Смотри", - сказал хозяин, но он и так уже отыскал в предпоследнем верхнем ряду зелёный корешок, вытащил книгу, Она была большой и неудобной. Он раскрыл её наугад, и вдруг подумал, что и приблизительно не знает, где искать. Полистал желтоватые страницы с заглавными латинскими буквами и рисунками странных существ. Hydrometra Stagnorum посмотрело на него. "Я с собой возьму, - сказал он. - А к вечеру занесу". "Возьми", - сказал хозяин.

Уличное солнце ослепило его. Холодок аккуратно взял подмышки. Оглушительно кричали в раздававшейся пустоте воробьи. Он пошёл под деревьями по сухому тротуару вдоль солнечной ограды и жёлтых стен.

В магазине почти не было покупателей. Кассирша сидела на месте. Волна благодарности опять поднялась к горлу, обкатила изнутри виски - за то, что она здесь. Молодая, с неприметным, но очень кротким лицом - такое выражение встречается разве что у болезненных золотушных детей, но без детской резкости, мягкое, более чем мягкое - ясное, беззащитно впускающее в себя. Иногда ему хотелось поцеловать ей руку. Или ногу. "Здравствуйте", - сказала она, не поднимая глаз.

На бутылочные деньги он купил хлеба и плавленых сырков.

Он вышел на улицу. Тень чередовалась с солнцем, и на проезжей части не было машин. Внезапно он явственно почувствовал чье-то присутствие в своей жизни. Он даже закрутил головой - редкие тихие прохожие, в основном старики и старухи, ничего ему не сказали. Он свернул за угол и столкнулся лицом к лицу с Бледным,

Тот стоял на солнечной стороне улицы, широко расставив, для устойчивости, ноги. Выглядел он совсем плохо, ещё более, чем обычно, оправдывая своё прозвище. Он стоял против солнца, и лицо его от этого казалось бледным и тёмным одновременно. В руках у него была неприятно-яркая синяя сумка.

- Привет, - сказал Бледный, не удивившись, но вдруг смутная тень оживления промелькнула в его лице. - Слушай, тебя мне Бог послал. Ты же один сейчас, все уже съехали?

Он кивнул,

- Так, может, можно у тебя приготовить? Я с утра мыкаюсь - всё с собой, а приткнуться некуда. Околеваю. Пустишь?

- Пошли, - они молча двинулись к дому. Бледный шаркал ногами, как старик, и дышал, как старик, надсадно. Но больные глаза высветились устремленной радостью ожидания, вызолотились надеждой.

- Поясница болит, - слабо улыбнулся Бледный, поймав его взгляд, - И ноги. А это у тебя что? - он кивнул на авоську, в которой рядом с продуктами торчал, распяля сетку, зелёный том определителя.

- "Определитель насекомых".

- А.

Они вошли со света в промозглую сень парадного.

- Что, лифт не работает? - спросил Бледный, почти испуганно.

- Нет. Давно.

- О, Господи! - они пошли вверх по ступеням - он впереди, а Бледный чуть цриотстав.

- Нy, и лестницы у вас, - не сказал, высвистел он после первого же пролёта. Ему было действительно худо, лицо посерело, дыхание превратилось в обрывистый грудной стон, и пальцами, кончиками пальцев, он придерживался за стенку. Солнце перевалило через крышу, редкие рассеянные квадраты его легли на лестничные клетки, ничуть не согревая стылый воздух подъезда. Шаг за шагом они поднимались вверх по уступчатой рукотворной крутизне.

- Умереть, - сказал вдруг за спиной Бледный, - это, как укрыться с головой одеялом.

- Не знаю, - ответил он. Он никогда специально об этом не думал.

Наконец, они. выбрались на нужную площадку. Бледный немного отдышался, повиснув на перилах, пока он открывал дверь. Они вошли внутрь, прошли долгим коридором на кухню - и тут Бледный переменился; глаза и руки сделались привычно цепкими, движения, хотя и слабые, - уверенными и точными.

- Никого? - сказал он, уже выставляя из бездонной сумки на стол бутылки, пузырьки, пакеты и свёрточки. - Хорошо. Лучший вариант защиты. У меня, даже мисочка есть. Нужна только ещё одна, побольше".

- Вон, в столе. Она чистая.

Бледный сложил распавшееся лицо в гримасу восхищения.

- Когда начнёшь, прикрой дверь. И потом – проветри, как следует, я не выношу запаха, ты знаешь.

- Конечно. А тебе - на тебя делать? - он точно исчез, обогнав себя, уже где-то в будущем, точнее в своём настоящем, которое только должно наступить, но вдруг вернулся этим вопросом весь, потому что это было для него - всё. Он сам был этим вопросом.

- Нет, ты же знаешь... Я посижу в комнате.

Когда он выходил с кухни, ему даже почудилось, будто Бледный напевает что-то, утонув в шуме воды и огня.

Он вернулся в комнату, присел на край кушетки. Неожиданный визит не огорчил и не раздосадовал его, но выбил несколько из колеи. Точно зарядил его ненужным лишним движением, блуждающим сейчас бесплодно в теле. Он посидел, остывая. Потом перевел взгляд на пол. На золотистом паркете солнце вычертило яркий квадрат. Он был исполнен дымчатого сияния, неуловимого движения света и точно впитывал взгляд. Это было, пожалуй, его любимым занятием: смотреть на залитые солнцем плоскости. Он предпочитал солнце сентября или марта. Солнце летних месяцев он не любил, оно было слишком сильным, печным, и, как всё чересчур сильное, обманным - точно скрывало в себе само себя. Ему же, понял он вдруг, нравился как раз обратный процесс, проступание себя в себе - поэтому он любил древоточцев, сентябрь, кассиршу.

Он сидел так неопределенное - неопределимое - время.

Дверь приотворилась, и в комнату просочился Бледный. На свету он был вообще никаким, только запавшая синеватая тень выделяла черты полуневидимки.

- У меня всё готово, - сказал Бледный, - я здесь сделаю, хорошо? Там, хоть и нет никого, но, всё кажется, вот-вот войдут, неуютно как-то.

- Да, конечно, - он поднялся, высво6одил из авоськи "Определитель насекомых", - тебе ремешок дать?

- Да, пожалуйста, - он снял со стула узкий ремень и протянул его Бледному.

- Я пойду отнесу книгу, вернусь минут через пять. - Бледный даже не ответил.

Он снова вышел в подъезд. Спешить с книгой не было необходимости, но он не любил этой процедуры. Он спустился на этаж, но увидел на двери прикнопленную записку - на старой рисовой бумаге, крупным нестойким почерком: "Ушёл за кормом".

Он стоял на площадке между этажей пока не замерз - даже извёстка стен казалась здесь влажной.

Поеживаясь, он вошёл в комнату. Бледный углом полулежал на кушетке, одну руку пластилиново вытянув, удлиннив в сторону, вторую неловко подломив собственным телом. Шприц со свернувшейся загустелой кровью лежал на полу, откатившись к ножке стула. Лицо стало опрокинутой маской - глазные яблоки запали под веки, и глаза были только двумя всевидящими голубоватыми полосками белка. Смерть была несомненна. Подойдя, он даже не пробовал искать пульс, лишь коснулся рукой руки. Она была ещё тёплой, но уже стремительно теряла своё тепло. Он перевёл взгляд на солнечный квадрат у своих ног. Его текучую, струящуюся поверхность пересекал по диагонали быстрый, неторопливый жучок с тусклой коричневой спинкой. Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть насекомое. Потом опустился на колени, лёг щекой на тёплый живой паркет, сокращая расстояние. Древоточец (и не важно, как их зовут на самом деле, решил он вдруг) бежал по восковому золотому полу полудня совершенно свободный и, наверное, без всякой цели, и был сейчас так близко, что казался просто маленьким братом.